Потери
Шрифт:
– С умыслом – это как? – не понял сын. – И как это случайный? Совсем-совсем любой? Даже ты?
– Не волнуйся, все-таки не настолько случайный… Юрий, а тебе в шлеме не жарко весь день ходить?
– Не-а. Пап, я вот раньше хотел, когда вырасту, как ты, на железной дороге работать. Но теперь думаю: может, мне лучше танкистом стать? Как Крючков в «Трактористах»?
– Даже не знаю, что тебе и ответить. Во-первых, к тому времени много воды утечет. А во-вторых… неважно, какую профессию выберешь. Главное – человеком стать.
– Я
– Ноги, руки. По твоему определению получается, что, раз я без руки, так теперь уже и не вполне человек? Так, что ли?
– Я не то хотел сказать, – запротестовал Юрка. – Просто…
– В том-то и дело, сын. В этой жизни на самом деле всё очень даже не просто.
– Пап!
– Аюшки?
– Помнишь, когда вы с дедом Гилем, с дядей Володей и еще с Самариным на кухне курили, я за конфетами для девчонок заходил?
– Честно говоря, не помню. Допустим. И что?
– Я слышал, как вы про войну говорили. Что она скоро начнется.
– Хм… Но, согласись, подслушивать чужие взрослые разговоры – это не комильфо?
– Случайно получилось. Честное слово.
– Верю. А к чему ты вспомнил?
– Просто жаль, что не успею. Получается, пока подрасту, она уже кончится, война-то. Обидно.
– Ах, вот ты о чем! Не переживай, Юрка. Уж чего-чего, а эдакого барахла на много поколений вперед хватит.
– Ты так думаешь?
– Убежден, – подтвердил Алексеев-старший. И, помрачнев лицом, добавил: – И это как раз тот редкий случай, когда мне бы очень хотелось оказаться неправым.
– Ага, неправым! Сам-то небось повоевать успел. Еще и добровольцем. А ведь тогда совсем другая война была.
– Почему другая? Все войны одинаковы.
– Та была империалистическая, а значит – несправедливая.
Всеволод покачал головой. Заговорил отрешенно, бесстрастно:
– Запомни, сын: война и справедливость – понятия взаимоисключающие. Точно так же, как не могут быть справедливыми или несправедливыми болезнь или смерть.
– Так ведь…
– Не перебивай! И еще одно: меня всегда очень коробит, когда я слышу фразу «прошел войну».
– Почему?
– Потому что войну нельзя пройти! Она – или милостиво отпускает, выплевывает тебя, оставляя в живых. Или забирает навсегда. Третьего не дано.
– А как же герои? – негодующе возмутился Алексеев-младший. – Чапаев, Котовский, Пархоменко? Буденный? Что ж, по-твоему, Семен Михайлович не герой? Его всего-навсего… выплюнули? Слюной, что ли?
– Герои, сын, они, в основном, в книжках и в фильмах обретаются. Безусловно, герои нужны. Хотя бы для того, чтоб, когда деваться некуда, люди уходили на войну. Но вот в самой войне ничего героического нет.
– А что же там, по-твоему, есть? – с вызовом спросил Юрка.
– А есть там, в первую очередь, Грязь. Как в натуральном виде – в болотной жиже, вшах и кровавом поносе, – так и грязь в душах человеческих.
Наблюдая за реакцией сына на свои слова, не привыкший по жизни лицемерить и врать Всеволод с болью обнаружил, что декларируемые им истины болезненно задевают и ранят Юрку, напрочь разрушая привычную картину детского мировосприятия.
Но тут, по счастью, заявилось спасение в образе и подобии Оленьки.
Которая в пылу их жаркого спора, оказывается, незаметно просочилась на кухню и теперь смотрела на мужчин с выражением суровой укоризны:
– Вот вы тут сидите и ругаетесь. А я, между прочим, кушать хочу. Сильно хочу.
Всеволод бросил благодарный взгляд на дочку и преувеличенно бодро констатировал:
– Братцы-кролики! Похоже, мама плотно подзадерживается. А потому я вынужден взять командование по кухне на себя. Объявляю мобилизационный приказ: Юрий!
– Я, – кисло отозвался Алексеев-младший.
– Чистить картошку.
– Есть.
– Ольга!
– И я тут.
– Мыть огурцы.
– Ур-ааа! Ой, я тоже хотела сказать «есть». Только вы мне мыльце дайте, а то мне самой не достать.
– А мыло-то тебе зачем?
– А чтоб чистые-пречистые были!
…А через два дня отца арестовали.
Приехали, как водится, ночью.
Ввалились, как водится, беспардонно, грубо.
Не имея на руках ордера на обыск, тем не менее, все равно, «для порядку», сунулись в каждый закуток квартиры, включая детскую.
– Там дети. Они спят, – испуганно умоляюще пояснила мать.
– Вот щас поглядим: дети там или, может, кто еще?
– Вам же русским языком объяснили: это детская комната!
– А вам, Алексеев, не менее русским языком сказали: собирайтесь. Черняев, проследи там…
В комнате резко вспыхнул верхний свет, и толстый, лысый, неприятного вида человек по-хозяйски ввалился в детскую.
Прищурившись недобро, осмотрелся.
В свою очередь притворившийся спящим Юрка тревожно наблюдал за чужаком сквозь оставленные крохотные щелочки глаз.
Слава богу, хоть маленькой Ольге притворяться не пришлось – в такую пору ее из пушки не разбудишь.
– Дети у них… – неприязненно проворчал лысый. – У нас и у самих, между прочим, дети имеются.
– Вот и сидели бы с ними дома, – сердито выпалила у него за спиной бабушка. – А не вламывались по ночам к порядочным людям!
– У нас, бабка, ордера на арест порядочных не выписывают. А вот врагам народа и прочей нечисти – завсегда. Разницу чуешь?
Бесцеремонно протиснувшись меж двух перепуганных женщин, чужак вышел из комнаты. Мать торопливо погасила свет и бросилась следом, плотно прикрыв за собой дверь.