Потери
Шрифт:
Кудрявцев секундно задумался.
– В принципе, версия вполне состоятельная.
– Состоятельная, но не состоявшаяся: не обнаружили в вещах Кашубской ничего крамольного…
Ладно, хорош. У меня тут и других дел, помимо отработки московских капризов, по горло. Марш отдыхать! Пока я не передумал.
– Всего доброго, Валентин Сергеевич.
– Володя! – уже в дверях окликнул Иващенко. – А вот ежели без отчетов и провокаций? Как персонально тебе за эти две с огузком недели Гиль показался? Если не хочешь, можешь не отвечать.
– Врать не буду. Нравится мне этот старик. Ой! Извините!
– Вот то-то и оно, что нДравится. Матка, понимаешь, боска…
Неожиданно сделавшись обладателем полноценного
А двинулся он в сторону строго противоположную – через тихую и славную улочку Пестеля да через речку Фонтаночку, держа ориентиром Михайловский сад. Конечной же целью неспешной прогулки залегендированного сотрудника госбезопасности являлся Русский музей. Вернее, его штатная единица – искусствовед Елена Алексеева (в девичестве – Кашубская). Важный момент! Кудрявцев направлялся в храм искусств, движимый отнюдь не служебными, а исключительно личными интересами. А все потому, что накануне оказался буквально очарован этой женщиной.
14
Большой дом – неофициальное название дома № 4 по Литейному проспекту, построенного специально под нужды ОГПУ-НКВД на месте сожжённого в 1917 году Окружного суда. В наши дни здесь размещается Управление федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.
Елену нельзя было назвать в строгом смысле слова красавицей. Однако выразительные голубые глаза, густые, совершенно пепельные волосы, не потерявший стройности, несмотря на две беременности, стан – все это, в соединении с привлекательной улыбкой и образцово-славянским типом лица, делало эту женщину словно бы… нездешней. То бишь совершенно не соответствующей типичному образу советской женщины с киноэкрана или с агитплаката. С ходу считывались и угадывались в ней: и мощная энергия характера, и потаенная (до поры?) чувственность, и утонченность аристократической породы предков – польских шляхтичей. Такого рода женщин на жизненном пути Кудрявцева не встречалось ни разу. Неудивительно, что он запал на Елену сразу и вдруг, хотя весь вечер и пытался старательно скрывать свое эмоциональное потрясение.
Казалось бы, для разведчика такая задачка из разряда начальной школы. Но…
То ли временно подрастерял Володя свое мастерство, то ли женская интуиция в данном случае проходила по разряду высшей математики. Так или иначе, но каких-то пару часов назад, когда Кудрявцев еще только подходил к Большому дому, в служебной подсобке Русского музея состоялся весьма эмоциональный женский диалог. В коем имя Кудрявцева всплывало не единожды и совсем не всуе.
– …Да я тебе верно говорю: он весь вечер с тебя глаз не сводил. Причем ТА-АК смотрел!..
– Как?
– Сама знаешь как. Чай, не девочка. О! Вот, кстати, и чаек подоспел…
Непосредственные участницы сего диалога дружили давно, еще со времени поступления на курсы при РИИИ [15] , хотя все эти годы редко сходились во взглядах даже по такому ничтожному вопросу, как оформление стенгазеты. Спорили они вечно, но, как ни странно, это обстоятельство их не ссорило. И, что еще более странно, напротив, словно бы еще сильнее сближало.
В отличие от довольно рано вышедшей замуж тихони и домоседки Елены, Самарина двигалась по жизни легко и стремительно, руководствуясь принципом «женщина захочет – мертвый захохочет». Сменив за несколько лет несколько мужей, лишь к двадцати восьми годам Людмила слегка остепенилась, некстати залетев от тогда еще бригадира фабричных складских грузчиков Самарина, с коим сошлась на почве
15
РИИИ – Российский (с 1925 года – Государственный) институт истории искусств.
В общем, эти двое являли собой классическое схождение «воды и пламени» – только в нечасто встречающемся женском варианте. При всем при том Людмила была единственной настоящей подругой Елены, и только она единственная знала обо всех ее проблемах и переживаниях.
Забавно, но даже дочери у подруг родились в один год, с разницей всего в пару месяцев и с разницей в именах всего в паре букв (Оля и Лёля). Первенцу Алексеевой, Юрке, тетя Люся приходилось крестной. Досадно только, что совершить схожее крестное алаверды в отношении маленькой Лёлечки строго-настрого запретил Самарин. Болезненно радеющий за чистоту партийной анкеты и фабричной карьеры.
– …Да ну тебя, Люська. Глупости говоришь.
– А оно, которое «это самое», как раз с глупостей и начинается. У замужних-то баб, – со знанием дела заявила Самарина, разливая чай по стаканам. – С умного-то с нами другое приключается. Втрескался в тебя Володя. Вот как пить дать! И, в общем-то, я его понимаю.
– Чего ты понимаешь?
– Кабы уродилась мужиком, я бы в тебя, Ленка, тоже влюбилась. В такую разумницу и раскрасавицу.
– Та-ак… Мы свалились в откровенную неприкрытую лесть. А ну-ка, признавайся, лиса Люся, ты это к чему клонишь? Никак снова собралась удрать с работы?
– Э-эх, и ничего-то от нее не скроешь. Да я всего на часик хотела отпроситься. Женькин товарищ из ДЛТ [16] позвонил. Корольков, помнишь?
– Не помню.
– Да ты что? Леонид Олегович, завсекцией? У нас еще в 1938-м с ним роман скорострельный закрутился?
– Если я буду помнить все твои романы, Люська, ни на что другое в памяти места уже не останется.
– Бе-бе-бе! Очень смешно! Короче, Корольков по секрету рассказал, что у них сегодня, после двенадцати, чулки фильдеперсовые должны выкинуть. Так я хочу пораньше пойти, очередь занять. Прикроешь?
16
ДЛТ – Дом ленинградской торговли.
– Ладно уж, беги. Хотя чует мое сердце, в ДЛТ одним часиком не обойдется.
– Я и на твою долю возьму. Тебе, в свете последних событий, фильдеперс очень даже пригодится.
– Опять начинаешь? – нахмурилась Елена.
– А что я такого сказала? Я ничего. Просто учишь тебя, учишь, а все без толку.
– Что-что ты делаешь?
– А то! Хотя бы изредка, Ленка, но и о себе подумать не грех. Если хочешь знать, легкий флирт женщине еще никогда не мешал. Напротив – исключительно на пользу.
– Угу. Разве что твоему доктору Шнеерзону или как там его? На пользу? – не удержалась от язвительного укола Елена.
Однако Людмила ничуть не обиделась, а лишь снисходительно пожала плечами:
– Да. И от подобных случайностей наш брат, баба, к сожалению, не застрахована. Но в свете последних достижений отечественной медицины по части средств предохранения…
– Люська, кончай! Противно слушать.
– Противно как раз другое.
– И что же?
– А то, что, при твоем пуританском образе жизни, еще два-три года – и ты превратишься в музейную селедку. У которой на уме одна только семья да художники-передвижники. Сплошь безрыбье, короче.