Потери
Шрифт:
Сплюнув в сердцах, бабка, кряхтя, собрала свои пожитки и перебралась на другую лавку.
– Сиськи по пуду – работать не буду! – понеслось ей вдогонку.
– Перестань, – поморщился Барон. – Чего ты к бабке прицепилась?
– Интересное кино! Это кто к кому прицепился? Ууу… Ненавижу таких вот старух.
– Как гутарят щирые хохлы: «Уси дивчата – голубята, а де ж тади ти чортови бабы беруться?» Вспомнишь эти слова, когда сама такой станешь.
– Я? Старухой? Да никогда! Лучше загодя удавлюсь! – Люба сделала еще пару глотков и убрала бутылку. – Давно хотела спросить,
– Сделай такое одолжение.
– «Барон» – кликуха уважительная. Но как тебя на самом деле, по паспорту кличут?
Барон ответил не сразу:
– Юрием окликали. Еще до паспорта.
– Ю-ююурочка! Надо же, прям как Гагарина! Ой! А ведь точно! Вы и в самом деле похожи.
– И чем же это? – непроизвольно улыбнулся Барон.
– А вот этим самым – улыбаетесь хорошо. По-настоящему. Только Гагарин все время улыбается, а ты почти никогда.
– Это он на фотографиях и в кино улыбается. У него теперь работа такая: лопни, но держи фасон. А небось, когда домой возвращается, давай своих по хате гонять.
– Думаешь?
– Допускаю. Жизнь – слишком грустная штука, чтобы вечно лыбиться и хохотать.
– Это точно, – вздохнула о своем Люба. – Так, значит, ты у нас Юрий? А по отчеству?
– Ко мне можно без отчества.
– Да мне просто интересно.
– Ну, если и в самом деле интересно, Всеволодович.
– Ой! Странное какое имя. Необычное. Я из Всеволодов только Боброва знаю. И еще этого… как его? Который «Оптимистическая трагедия»?
– Вишневский.
– Точно.
– Да ты на самом деле, оказывается, образованная женщина, Люба?
– На том стоим. Хотя другим кормимся.
– Всеволод – имя как раз обыкновенное. Самое что ни на есть славянское.
– А что оно означает?
– Властелин. Как вариант: «владеющий всем».
– Ничего себе! И как?
– Что как?
– Владел твой отец всем?
– Не всем, но многим.
– Например?
– Силой духа. Здравомыслием. Характером. Инженерным делом владел.
– И всё?
На лице Любы читалось разочарование: мнилось ей, что Барон, со своими повадками и манерами, всяко имел происхождение благородное, а аристократические предки его некогда владели обширным угодьями и каменными замками. В конце концов, не на пустом же месте возникло такое погоняло?.
– По мне – совсем немало. Дай Бог всякому такого богатства. По крайней мере я бы точно не отказался.
– Он жив? Твой отец?
– Нет. Умер.
– В войну? Барон нахмурился:
– Незадолго до.
– Ой! Ты извини, если я вдруг что-нибудь не то, дурацкое ляпаю?
– Хорошо. Когда будет дурацкое – извиню.
– О-ох, башка гудит! – Люба схватилась за виски и стала натирать их круговыми движениями пальцев.
– Поспи. Часика полтора еще ехать будем.
– А и то верно! – охотно согласилась она и, не спрашивая разрешения, по-свойски привалилась к Барону, пристроив голову у него на плече.
Отключилась Люба практически мгновенно.
Заснула, сама того не ведая, что своими, на первый взгляд абсолютно невинными, вопросами разбередила
И вот теперь, рассеянно глядя на пролетающие за окном лесные пейзажи и крохотные полустанки, ему отчетливо, до каждого слова, припомнился последний, по-настоящему взрослый разговор с отцом.
Хотя в тот майский вечер Юрка, разумеется, и помыслить не мог, что эта их беседа по душам – последняя.
Ленинград, май 1941 года
Всеволод стоял у распахнутого на кухне окна, курил и жадно впитывал запахи и настроения первого по-настоящему весеннего дня, что явился в этом году с превеликим опозданием.
Еще вчера в Ленинграде хозяйничали промозглые ветра, с утра так и вовсе валил мокрый снег. Но сегодня долгожданное весеннее солнце до краев, до самых высоких крыш залило воронку двора, по днищу которого тотчас засочились тонкие ручейки – последний снег сдавался на милость победителю.
Казалось бы – вот оно, дожил, дотянул, хвала богам, до весны! Но только наученный горьким опытом последних лет инженер Алексеев не спешил обольщаться – и на природный, и персонально на свой счет. Потому как в нынешней жизни заправляла и беспредельничала такой силы Тьма, против которой не смогло бы устоять даже и небесное светило…
– А мама скоро придет? Это на кухню заглянул Юрка.
В танкистском, разумеется, шлеме: последние полторы недели сын расставался с подарком Гиля разве что во время школьных занятий и сна. Да и то с превеликой неохотой.
– Что?.. А, да. По крайней мере надеюсь. А что такое?
– Надоело с Олькой сидеть. Во двор хочу.
– Что поделать – терпи, брат. Уж такая твоя планида. Погоди, а бабушка нынче где?
– Она с бабой Верой в театр пошла.
– Вот как? Обратно не повезло тебе.
– Пап, а ты чего такой грустный? И сегодня, и вчера, и раньше тоже?
– Неужто заметно?
– Ага. У тебя неприятности на работе?
– Неприятности? Хм… Можно и так сказать.
– А чего случилось?
Всеволод хотел было отмахнуться, уйти от скользкой темы. Но вопрос был поставлен сыном напрямик, а потому требовал предельно искреннего ответа.
– У нас в прошлом месяце, на Сортировке, с горки пустой вагон сорвался и покатился прямиком навстречу электричке. В последний момент каким-то чудом переключилась стрелка, и вагон ударился в стоящую на запасном пути цистерну с бензином.
– Бабахнуло? – ахнул Юрка.
– Нет. Выдержала удар цистерна. Так что – дважды повезло.
– А чего тогда неприятности? Радоваться надо.
– Вот и мы поначалу радовались, – согласился Всеволод. – Но потом проверки, следствие… Стрелочника-то обязательно сыскать должны.
– Какого стрелочника? Дядю Федю?
– Почему дядю?.. Ах, вот ты о чем! Нет, дядя Федя – он на станции Лигово служит. В данном случае «стрелочник» – фигуральное выражение: человек, пускай и случайный, на которого можно все свалить. А в идеале таковых должно быть несколько. Группа. Устойчивая группа с предварительным умыслом.