Посол мертвых
Шрифт:
Адриана встала, на ощупь прошла к секретеру, стоявшему в углу, выдвинула ящик, достала конверт, вынула из него листок бумаги и протянула мне, объяснив, что это присланный ей Антоном перевод стихотворения некоего Руденко.
– Виктор однажды прочел мне его...
– Она пожала плечами.
– Прочти еще раз, - попросила, снова усаживаясь в кресло. Название было малообещающим "Весна".
Шум листвы, любви мятеж,
Счастья нет в твоих набегах.
Полая вода уносит
И деревья, и могилы.
Сколько видел я весной
Павших пацанов зеленых:
Не страшилась палачей
Юность. Превращалась
Клены, я похож на вас,
Запоздалые мечтанья
Листья - плещут в облаках,
Но корнями вы - из праха.
Соловей, воспой рассветы,
Переплавь печали - в пенье:
Все былое - только эхо
Юности моей далекой1.
– Мило. Что мне с этим делать?
– Со стихотворением? Оно имеет к тебе некоторое отношение. Девочкой я мечтала вырасти настоящей европейкой. Ты, наверное, даже не понимаешь, что это значит. Тебе имя Стефан Цвейг о чем-нибудь говорит?
– Нет.
– Очень плохо. А я читала его романы, и я могу спеть "Долог путь до Типперери". Ты мало знаешь о своей культуре и своем народе. Ешь побольше, ты же хочешь стать американцем. Но что такое американец? Здесь все откуда-то приехали. Пройдут века, но американцы в первую очередь останутся людьми, откуда-то приехавшими. Большинство из них помнят. Ирландцы помнят. Англичане помнят. Африканцы помнят. Корейцы, евреи. И ты должен помнить. Какая-то часть тебя всегда будет для меня чужой. И я никогда не пойму твоей Америки.
– Она постучала пальцами по подлокотнику кресла.
– Что вы хотите этим сказать?
– Есть имена. Традиции. Франц Верфель. Нам нужно было бы вернуться на родину и потребовать то, что у нас отняли.
– Но не у меня.
– Это правда. Ты свой мир получил в наследство от нас, - пробормотала она.
– Кое-чего я добился и сам.
– Что такое "сам"?
– вздохнула она. Видимо, такие же разговоры она вела и с Алексом.
Над нами нависла хорошо знакомая мне по детским годам гнетущая атмосфера - специфически славянская смесь: ощущение беспомощности, груз прошлого, опутывающая невидимая паутина, сочащиеся с неба мягкие, липкие струи, превращающиеся в сети для ловли птиц, удушающие, не позволяющие двинуться. Мама как-то рассказала мне о встрече с Адой возле церкви.
– Я на нее рассердилась. Она стояла и разговаривала с этой своей Ниной. Я ей сказала: "Хватит призраков. Пусть эта Нина оставит тебя в покое. Иди домой! Хватит уже!" Ада варится в своем горе и не видит жизни вокруг. Меня это просто бесит. Когда мы были соседями, она не хотела ничего знать о жизни окружающих, всех избегала, кроме миссис Флорентино, да и с той общалась вынужденно. Да еще с мужчинами. Бог дает ей шанс. Всем нам дает. Она могла бы вернуть себе жизнь. По соседству с ней жил человек, умиравший от рака, ему так недоставало человеческого тепла. За углом жила девушка, страдавшая лейкемией, а ее мать была парализована после автомобильной катастрофы. Ада могла бы помогать им, но она не слышала никого, кроме своей Нины.
– Перестань, Слава, - прервал ее тогда отец.
– Ей жизнь дается труднее, чем нам.
Ада закашлялась, приложив ко рту пожелтевший носовой платок.
– Ну, хватит, - сказал я.
– Где Алекс?
– Еще минуту, - просипела она.
– Поверь, никакой спешки нет. Скоро ты поймешь. Вся эта погоня за деньгами, любовью, детьми... И что? Разве все это имело хоть какое-то
– Расскажи мне о себе. О своей жене. Она ведь еврейка?
– Я покорно смотрел на эту неисправимо странную женщину. Мне Алекс рассказывал. Он ее никогда не видел, но уверен, что вы счастливы.
– Это правда.
– Хорошо. И необычно, знаешь ли: еврейка и украинец.
– Моя жена говорит то же самое.
– Да что ты? Забавно. Она права. Она знает твою историю?
– Мне показалось, что Ада подавила смешок.
– Если вы имеете в виду историю, которую рассказали мне вы, то да.
– Отлично. Браки не терпят тайн.
V
Мы с Шелли вместе учились в мединституте, но разговорились впервые, лишь встретившись на конференции в Вашингтоне.
Заметил-то я ее гораздо раньше, в Бостоне. В ее лице была какая-то особая чистота и свежесть, и все оно казалось очень ладным - от черных волос с ровно подстриженной челкой до решительного подбородка. Есть подбородки, которые как бы стекают с лица, не завершая его, а ее подбородок был очерчен четко, как конец абзаца.
Я виделся с ней в аудиториях, в коридорах, на улице и каждый раз с трудом удерживался, чтобы не попросить о встрече, но, прежде чем мне удавалось облечь просьбу в подходящие слова, либо ее либо меня что-нибудь отвлекало. Так продолжалось несколько лет, пока она не превратилась в неотъемлемую часть моего воображения - прелестный сад, мимо которого проходишь каждый день по пути на службу, вокруг которого гуляешь в надежде, что хозяин случайно откроет калитку и пригласит зайти.
И вот наконец как-то утром в Вашингтоне мы оказались в холле гостиницы в соседних креслах - оба с чашкой кофе в одной руке и материалами конференции - в другой. На Шелли был бледно-голубой кашемировый свитер, на губах - светлая помада. Я поздоровался, она, не глядя, кивнула. Позднее она призналась, что избегала встречаться со мной взглядом, но я был слишком рассеян, чтобы заметить это. Тем не менее ее небрежность задела меня, и я время от времени продолжал бросать отрывочные фразы.
– Скучная конференция.
– Тебе так кажется? А по-моему, сегодня предстоит несколько очень интересных дискуссий.
– Например?
Она отвернулась, глядя на женщину с двумя девочками, оживленно беседовавшую с администратором за стойкой, и я лишний раз восхитился ее изящным профилем. Когда она снова посмотрела на меня, я внезапно понял, что она не только прекрасно знает, кто я, но и хочет мне что-то сказать. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Наконец она решилась:
– Послушай, можно мне кое-что тебе сказать?
– Разумеется.
– Ведь твои родители убивали моих на старой родине.
– Что?!
– Я бессмысленно проводил взглядом женщину с девочками.
– Ты же украинец, правда?
Вот с этой сюрреалистической ноты и начались наши отношения: моя будущая жена априори обвинила меня в антисемитизме. Оказывается, все эти годы она сознательно меня избегала. Не помню, что я сказал, чтобы развеять ее заблуждение, но, прежде чем мы отправились на заседание, мне удалось заручиться ее согласием продолжить разговор, и вечером в гостиничном баре она объяснила мне причину своей болезненной реакции.