Посол мертвых
Шрифт:
Неужели все, что мне осталось, говорила она себе, это только беспокойство за Алекса и Пола, мои призраки и фотографии призраков? И наконец решилась: согласилась встретиться с ним на следующий день у входа в кинотеатр "Либерти".
Он махнул ей на прощание рукой, надел плащ и вышел во влажную ночь. А она, стоя на пороге, задумчиво расчесывала пальцами волосы и наблюдала, как он, шаркая, удаляется по тускло освещенной улице под моросящим дождем.
Направляясь на следующий день из магазина домой, она увидела толпу, маршировавшую по Брод-стрит. Толпа состояла преимущественно из черных. Их предводитель что-то кричал в громкоговоритель, так искажавший
Вечером, в кинотеатре, она удивилась, когда Сэмми сказал, что забыл дома бумажник, и попросил ее заплатить за билеты - вернет, мол, деньги, tout de suite1, - он любил вставлять в свою речь французские выражения, которые выучил не где-нибудь, а в самой Франции, хотя вообще был склонен употреблять соленые словечки, давая понять, что она находится в компании человека простого. Попкорн он отдал ей, предпочтя колу. Она смотрела фильм и вздыхала: о ней никто никогда фильма не снимет. Никто на земле не знал ее истории. Она вздрогнула, когда в середине "Последнего из могикан" Сэмми склонился и положил руку ей на грудь. Ада не оттолкнула его, напротив, поощрила. Уже много месяцев к ней не прикасался мужчина. Она даже забыла, как это бывает.
После кино она привела его домой. Совесть мучила ее, когда она переступала порог, но... ей было так одиноко, так одиноко. Как давно несла она тяжесть в душе, как давно не к кому ей было прислониться, некого поцеловать, как давно никто не целовал ее. Мальчики были сосудами, которые она наполняла собой, ничего не получая взамен. Так кто же смеет указывать ей, что правильно, после всего, что с ней случилось?
Она старалась не шуметь, но Пол проснулся, разбудил Алекса, и они вместе, прильнув к двери, слушали, как Ада со своим спутником торопливо пробирались в спальню.
Ада колебалась, глядя, как он снимает пальто, единственной рукой расстегивает пуговицы на рубашке, думала: еще не поздно прогнать его... Но не успела ничего решить: к ней протянулась рука - рука воина, привлекшая ее к крупному мужскому телу. И она сдалась с угрюмой радостью, не обращая внимания на шорохи за дверью и на то, что подумают мальчики, если догадаются.
А они, разумеется, догадались: невозможно было не понять, что за звуки разносились по квартире в ту ночь, - звуки, славящие любовь. И то, что они услышали, преследовало их потом так же, как Адриану - ее призраки.
Недуги Сэмми, его раны и его принципы делали его кем-то вроде стража у ворот, ведущих в страну, которой она не понимала. Он был предвестником того, что находилось по другую сторону крепостной стены. Она представляла себе, что скачет верхом, стискивая его бока бедрами, пока он не захрипит. Ее пугали собственные фантазии, но она была не в состоянии критически взглянуть на себя - родители хорошо потрудились, с детства внушив ей непоколебимую уверенность в себе. И разве не называют секс маленькой смертью? Да, она доведет этого плохонького олешка до изнеможения, а потом выходит снова, а он будет рассказывать то, что ей необходимо знать. Она вспоминала море, парк, где собирала каштаны, и сказочный мир детства.
Сэмми не был в претензии за то, что, сблизившись с ним, она руководствовалась
Он многое рассказал ей о здешней жизни. А это и было то, что ей еще требовалось от мужчины: чтобы он объяснил, почему случаются некоторые вещи. Только мужчина мог знать это, потому что наш мир - мужской мир.
Он поведал ей о работе разных департаментов городского совета, о том, где хранятся документы, где регистрируют собак и как проводится перепись населения. Он знал почти все о недвижимости, налогах, разрешениях и нарушениях, сказал, что ресторан, в котором она работает, - один из самых чистых в городе. От него она узнавала о постановлениях муниципалитета и совещаниях городского совета, о Дне поминовения1 и мэре. До того Ада понятия не имела, что город - такой деловой улей. Знакомство с внешним миром отвлекало от собственных горестей.
Она заставляла его рассказывать о войне, о Нормандии, о крови и смерти, и это тоже приносило облегчение, ибо, разговаривая о войне, она оживлялась и молодела, вспоминая себя такой, какой была, когда один мир погибал, а другой еще только мерещился в воображении, был всего лишь словом на незнакомом языке
– Секрет Америки, - говорил Сэмми, - в том, чтобы создать себя как некую ценность. Важно, какую ценность ты представляешь для других.
– Тогда какой прок во мне?
– сокрушалась она, укрывая его впалую грудь своими белокурыми волосами.
– О, в тебе больше проку, чем ты думаешь, - отвечал он.
– Ты напомнила мне о том, что каждый от рождения имеет свою ценность. От нас требуется только одно.
У нее екало сердце, это звучало так обнадеживающе. Может, и она сумеет сделать это "одно"? Может, и она сумеет быть нужной?
– И что же это?
– Любовь к ближним, детка. Вот и все. В остальном в этой стране возможно все, если ты готов платить. Но цена - не фиксирована, можно торговаться.
Сэмми коллекционировал насекомых. В его квартире, выходившей окнами на бухту, было множество лотков с жуками, пробирок с пауками, мотыльков в рамках под стеклом, развешенных по стенам. Ада смотрела на них с ужасом и любопытством. Какие потрясающие многослойные синие крылышки, какие чудовищные волосатые пасти.
Однажды он принес ей подарок. В особом контейнере, напоминавшем деревянную коробку для обуви со стеклянной крышкой, лежало существо, какого она никогда прежде не видела. Это была тонкая чешуйчатая черная веточка длиной в пол ее руки, с выпученными глазами, похожими на оранжевые ягоды, приклеенные к макушке.
– Это Шагающий прутик, - пояснил он.
– Очень редкий экземпляр. Водится только в Южной Америке.
Уставившись на омерзительное насекомое, выглядевшее как длинная смоляная свеча с ножками, глазами и крылышками, она молила бога только об одном: чтобы оно не ожило и не выползло наружу, и, как только Сэмми ушел, засунула коробку под кровать.