Посол мертвых
Шрифт:
Однажды Алекс открыл дверь, на пороге стоял Лев. Алекс уставился на его новую бородку-эспаньолку.
– Ее нет дома, - выдавил он, сжимая и разжимая обтянутые перчатками руки.
– Кто там?
– крикнул Виктор, недавно поселившийся у них.
– Никто, - ответил Алекс.
Отец почесал бороду, смерил сына взглядом, повернулся и ушел.
Следующий раз он появился только весной, на сей раз предварительно договорившись с Адой по телефону о том, когда удобней повидать сыновей. Это было воскресенье, солнечное и ветреное. Он повез их в своем красном "Бьюике" в Бронкс, в зоопарк,
– А знаете, вашу мать в детстве называли Жирафой.
Мальчики изо всех сил старались подыгрывать ему, но их привязанность иссякла, остался лишь мертвенный воздух. Все трое были рады, когда день закончился и Лев ушел.
Ада не сказала сыновьям, что Лев даже не попросил опеки над ними, она, разумеется, никогда бы не согласилась, но ей было бы приятно знать, что он этого хочет. Лев, однако, казался совершенно счастливым со своей новой подругой, и все остальное ему было не важно.
После того дня он просто исчез из их жизни. Время от времени кто-нибудь из мальчиков спустя несколько месяцев после своего дня рождения получал от него поздравительную открытку, но к тому времени это был всего лишь привет от незнакомца.
В период самых жестоких мучений опорой для Ады служил дух Нины. Нина демонстрировала уверенность, неожиданную для существа, менее дня существовавшего в телесной оболочке, хотя Адриана пришла к выводу, что тело и дух пребывают в разных временных измерениях и в маленьких детях порой живут души стариков. Много дней только поддержка Нины да собственные молитвы утешали ее и не давали сойти с ума.
На людях Ада так хорошо владела собой, что друзья задавались вопросом, не радуется ли она втайне уходу Льва.
– У тебя есть кто-нибудь?
– как-то спросила ее моя мать.
– Только Иисус, - заверила ее Адриана.
V
Ада могла бы пережить тяжелый период, даже если бы утешал ее только Иисус. Но страдание постепенно делало ее черты более утонченными, пока она не преобразилась в красавицу типа Жанны Моро. Это случилось задолго до того, как она открыла для себя более действенный бальзам против одиночества.
Она устроилась официанткой в итальянский ресторан, где иногда подрабатывала Беатрис Флорентино. Хозяин, Рей Элба, каждый вечер печально взирал на свой ресторан, почти пустовавший, несмотря на сиявшие круглый год по-рождественски праздничные фонарики в окнах и гирлянды из искусственных цветов на стенах. Он усаживался за дальним столиком, чтобы повара не подумали, будто он за ними шпионит, потягивал кьянти, ковырял зубочисткой в зубах и вдыхал запах своих денег, гниющих вместе с овощами и рыбой.
Однажды июньским вечером Адриана стояла на своем посту, в углу возле вертящейся кухонной двери, и судачила о мужских грехах с Эльмирой, сестрой Рея, дородной девушкой с темными усиками, чей жених, похоже, нарвался на неприятность. И вдруг она испытала острое чувство благодарности к этому месту, где ей были рады, куда она могла принести звучавший в ней скрежет речи мертвых, непостижимый и, разумеется, неправильно понимаемый, и поделиться им с другим человеческим существом.
Было тепло, шел дождь, окна запотели.
– Я на службе, - отказывалась Ада.
Его звали Сэмми, Сэмьюэл Робинвуд. Стриженные под ежик волосы были у него такого же цвета, как алюминиевые вилки, а круглое лицо раскраснелось от вина. Он пришел в дешевом желтовато-коричневом плаще поверх черного шерстяного пиджака военизированного покроя, пустой левый рукав был подколот булавкой. Сидел прямо, с достоинством, правой рукой подносил к губам то бокал, то вилку с накрученными на нее спагетти, и делал это очень ловко для однорукого.
– Время принимать лекарство, - сказал он сам себе, делая знак Аде, чтобы она принесла ему воды, и вздохнул: - Война.
Слово произвело на нее магическое воздействие: несмотря на богатый опыт скитания по лагерям беженцев, она никогда не думала в связи с войной об Америке. Вокруг было так мало свидетельств войны - ни пробитых снарядами стен, ни воронок на дорогах.
Вернувшись с водой, Ада увидела, что он расставил на столе с полдюжины разноцветных склянок. Уловив ее интерес, Сэмми объяснил, для чего каждое лекарство: преднизолон - для суставов, нитроглицерин - от сердца. Каждому органу - своя таблетка. Когда она принесла счет, он пригласил ее в кино.
Ада была польщена. Ей неоднократно приходилось пресекать поползновения посетителей, но ни разу никто не приглашал ее на свидание. У нее были работа, сыновья и брат - вполне достаточно. Ей ведь уже почти сорок.
Как ответить? Она ничего не сказала и ушла, а когда он помахал счетом, попросила Эльмиру рассчитаться.
– Почему?
Она провела пальцами по губам: болтун, мол. Эльмира кивнула.
Однорукий, это интересно. Каждый человек знает что-то свое. Что знает однорукий? Неужели я еще привлекательна, удивилась она, глядя на себя в зеркало после смены: начинающие седеть волосы, мягкие, полные губы. Она впервые подумала, что неплохо бы подкраситься: немного фиолетовых теней на веки, помаду чуть поярче. Эти глаза видели Черное море в гневе и то, как дом превратился в соляной столб.
Ада провела рукой по волосам, решила покрасить их в более броский золотистый цвет и вспомнила, как они со Львом совсем недавно отдыхали в Блэк Понде. Без него она чувствовала себя там несчастной; как могла, отражала атаки развязного Семена, боясь, однако, оттолкнуть его решительно, потому что нуждалась в друзьях.
На следующий вечер Сэмми пришел снова, и через день тоже. Каждый раз он повторял свое приглашение, не смущаясь ее невидящего взгляда. Голосом, глубоким, как у Синатры, он спросил, почему бы ей не сходить с ним куда-нибудь хоть раз, и она покраснела, словно сконфузившись оттого, что их могли услышать за соседним столиком, хотя тот, разумеется, пустовал.