Последнее пристанище
Шрифт:
Кухарка принесла кофе, но Софи лишь кивнула ей, а чашку в руки не взяла.
Вместо этого она встала и прошлась по комнате, чтобы затем остановиться у окна.
Луи краем глаза пристально следил за ней, чувствуя, что собеседница напряжена, как натянутая стрела.
— Месье Луи… — сказала наконец она, — вчера мой супруг водил вас туда, где сам проводит вечера, ведь так?
Луи молчал, не зная, что именно имеет право ей сказать.
— Я знаю, что так, — продолжила она, — и я не намереваюсь спрашивать вас о политике, если он вдруг увлекся ею. Все эти революции, фронды и реформы приходят и уходят, а мир кругом нас тем временем слабо отличается от
— Я бы все же поспорил с вами, — слова Софи отчего-то разозлили Луи — быть может потому, что мир, в котором он родился и рос, изменился всего за несколько десятков лет.
Софи глухо рассмеялась.
— Каждое лето война, — сказала она, — каждую зиму холода. Каждую ночь Рафаэля нет со мной, и каждый раз я боюсь, что он не вернется никогда. Да, время, в котором мы живем, куда более благополучно, чем те — давние — времена. Но что изменилось, если сменить эту изысканную мебель в стиле буф на простой деревянный топчан и сундук? Мы все так же мерзнем, каждый из нас все так же одинок, и души наши все так же тянутся к огню, не в силах его достать.
Луи поджал губы и какое-то время молчал.
— Боюсь, я вижу все это несколько не так, — сказал он.
— Не так? — Софи повернулась к нему и чуть приподняла брови. — А как? Удивите меня.
— Мы сами выбираем тот мир, в котором живем. Революция во Франции показала это как нельзя лучше. Вековые устои рухнули в один миг, поддавшись напору людей, которые верили в свои силы. Остальному миру предстоит выбирать — изменится он сам, или те же силы, столько лет томившиеся в оковах предрассудков и неверия в самих себя, разрушат его. Я предпочел бы первый вариант, потому что люблю тот мир, в котором мы живем. Но даже если вы присмотритесь к нему так, как смотрите вы… ваш взгляд будто бы направлен из глубины веков. Так вот, стоит вам присмотреться к нему — вы заметите, насколько высох и покрылся костяными наростами этот мир за прошедшие века. Когда первые графы и бароны только начинали служить первым князьям, это были люди полные благородства, военные вожди, которые кровью покупали свое право властвовать над людьми. Теперь же… Не обижайтесь, Софи, но ваш супруг, Рафаэль, ярчайший тому пример. Мы привыкли только есть и пить — и ничего не отдавать взамен. Все достается нам легко — и мы уверены, что имеем право на все. А мечи наши ржавеют в ножнах над каминами в замках наших дедов. Что ж, придут те, кто умеет их держать и уничтожать нас.
— Опять политика, — Софи закатила глаза. — Никогда не изменится этот мир. Никогда, слышите меня. Жизнь — это колесо. Если бы вам довелось родиться через сотню лет и вспомнить вашу нынешнюю жизнь, вы бы поняли меня. Будет все то же, что и сейчас. Но я не об этом хотела поговорить, — Софи качнула головой, прогоняя непрошенный разговор, — мой муж, Рафаэль. Вы верно описали его. Я и сама… — Софи замешкалась, подбирая правильные слова, — я и сама не могла подумать, что он таков, когда мечтала выйти за него. Не понимаю… — она качнула головой, — знаете, много лет назад, когда все для нас с ним только началось, он представлялся мне воином из древних мифов, если можно так сказать. Он был так статен и красив…
— Он таков и сейчас.
— Да… Но только лицом, — Софи качнула головой и опустила взгляд, — я часто задаю себе вопрос, люблю ли я его еще… И не могу ответить сама. Возможно, мне просто обидно от того, что он не любит меня.
Луи промолчал. Он не любил врать, а правда успокоить собеседницу не могла.
— Вот видите, — Софи криво усмехнулась, — вы даже не станете меня переубеждать.
— Мадам фон Лихтенштайн…
— Я имею в виду, — Софи говорила, безжалостно печатая слог, как будто знала все и без него, — не встретил ли мой супруг кого-нибудь, кто мог бы украсть его внимание у меня?
Луи закрыл глаза, чтобы избежать ее взгляда.
— Мадам фон Лихтенштайн, никого, кто хотел бы украсть Рафаэля у вас, я не видел вчера.
— Но есть кто-то, кого он хочет украсть сам, да?
— Какая-то ерунда, — Луи встал и прошелся по комнате из конца в конец. — Простите, но я приехал не для того, чтобы над ним надзирать. Мне хватило того разговора, который устроил мне его отец… а теперь еще этот допрос. В самом деле, мне было бы проще съехать от вас.
— Месье Луи, — заметив, что тот направляется к двери, Софи преградила ему путь. — Я не хотела обидеть вас. Поверьте, вы очень дороги для всех нас. Я просто хочу быть уверена — как и любая жена — что Рафаэль не натворит глупостей, пока меня нет рядом с ним. Я вижу, что вы куда опытнее и уравновешеннее его, потому и прошу вас… Позаботьтесь о нем. Если он проявит легкомыслие — будьте мудрей. Не дайте ему натворить бед. Представьте, что он ваш младший брат.
Луи растерянно смотрел на нее.
— Не понимаю, — сказал он наконец, — чего вы все хотите от меня? Я такой же человек, как и он, и тоже могу поддаться слабостям людским.
— Нам просто больше не во что верить, — Софи опустила глаза, — кроме того, что вы сможете позаботиться разом и о себе, и о нем.
— Рафаэль — взрослый человек. Прошу меня простить, мадам, но мне нужно идти — скоро обед, а я еще не успел сменить костюм.
Разговор с Софи оставил неприятный осадок на весь остаток дня. Видеться с Рафаэлем Луи тоже не хотел и потому после обеда, не дожидаясь его, отправился в кафе.
Даже в дневное время в Вене оставалось немало возможностей развлечься, и особо привлекали к себе многочисленные кафе. Здесь можно было не только выпить и поесть, но и немного поговорить. В отличие от светских салонов, где этикет навязывал гостям множество обязательных "фигур светского балета", кафе позволяли как погрузиться в одиночество, изолироваться ото всех за чашкой кофе мокко или за бокалом вина, так и разделить беседу с соседями, переброситься картами, либо сыграть партию в шахматы. Ради этой свободы обитатель Вены и отправлялся провести время именно там. Если он пил, то лишь потому, что любил хорошее легкое вино из светлого винограда, выросшего на склонах австрийских холмов. В том, чтобы напиться допьяна, он не находил никакого удовольствия. Все, что ему требовалось, это легкое опьянение, снимающее ощущение тяжести, прибавляющее яркости фонарям и живости застольным беседам.
"Мне очень хотелось бы знать, каким будет позднее мое мнение о Вене, об этом городе, являющемся земным раем, причем без фиговых листков, без Змия и без Древа познания. Можно думать, что все мои воспоминания будут весьма благоприятными, так как мой желудок все это время был в прекрасном состоянии. Я думаю, что стану мучеником — останусь в Вене и стану мучеником, — потому что тогда мне придется отказаться от спирта, от либерализма и от гаванских сигар, ведь ничего этого здесь нет. Но смысл крылатой фразы "Вена есть Вена" в том и состоит, что по прошествию месяца вы больше не желаете ничего иностранного и ни в чем не испытываете нужды".