После потопа
Шрифт:
Должно быть, я закричала. Прижала ладони к стеклу. Дед, Джейкоб и Роу прибежали наверх посмотреть, что за переполох. Мы вместе замерли у окна, окаменевшие от потрясения. Оставалось только ждать, пока волна захлестнет нас. Вода вздымалась так яростно, будто земля жаждала отмщения. Вода наступала на равнины, как хорошо организованная армия. Роу забралась мне на руки. Я прижала ее к себе, как младенца. Она опустила голову мне на плечо и обвила ногами мою талию.
Мама подняла голову, заметила волну и выронила корзину с яблоками. Она бросилась к дому, перебежала через улицу, пронеслась
Вокруг с грохотом неслись потоки воды. Мы следили за ней, затаив дыхание. Вот она поднялась, разбивая окна, и хлынула в дом. Наполнила первый этаж, как силосную башню зерном. Дом дергался и сотрясался. Казалось, он вот-вот развалится на куски, и всех нас унесет в разные стороны, прочь друг от друга. А вода все прибывала, поднимаясь вверх по лестнице.
Я снова поглядела в окно. Молилась: только бы мама сейчас вынырнула, чтобы вдохнуть воздух полной грудью! Но вот вода застыла неподвижно, поверхность стала ровной и гладкой, а мама все не выныривала.
Вода замерла под окнами второго этажа, на уровне нескольких футов от земли. Мы несколько недель осматривали все вокруг: то шли по дну, то передвигались вплавь. Но тело мамы так и не нашли. Потом узнали, что в полумиле от нашего дома рухнула дамба. А все говорили, что она уж точно устоит.
Мне очень не хватало мамы. Отчаянно хотелось рассказать ей, что тут у нас происходит и как быстро все меняется – и вокруг, и даже во мне самой. Вот Перл начала толкаться, а вода между тем скрыла всю прерию, насколько мог охватить глаз. Я оборачивалась, чтобы поделиться мыслями с мамой, и только потом вспоминала, что ее больше нет с нами. Вот так люди сходят с ума, думала я.
А через месяц Джейкоб забрал Роу. В доме остались только я и дед. Мы сидели на чердаке – большом, просторном помещении длиной во весь дом. Постепенно его заполняла строившаяся лодка.
Через месяц после бегства Джейкоба мы выломали стену чердака кувалдой и вытолкнули лодку наружу. Так мы спустили ее на воду. Лодка получилась пятнадцати футов в длину и пяти в ширину. Она напоминала длинное каноэ с небольшим навесом сзади и единственным парусом посередине. Мы сгрузили на борт все припасы, собранные за целый год: бутылки воды, консервы, медикаменты, пакеты с одеждой и обувью.
Мы поплыли на запад, к Скалистым горам. Сначала воздух вокруг был разреженным, и дышать было трудно. Казалось, легкие отчаянно требовали большего. А три месяца спустя я проснулась от того, что у меня начались роды. Дул сильный ветер. Он раскачивал лодку, будто колыбель. Я перекатывалась туда-сюда под навесом, стискивала зубы, прижимала к себе одеяло и плакала в перерывах между схватками.
На свет Перл появилась бледной, почти прозрачной. Поначалу она не издавала ни единого звука. Ее кожа напоминала мерцающую воду. Казалось, она поднялась ко мне из морских глубин. Я прижала дочку к груди, погладила по щеке большим пальцем, и она разразилась пронзительным воплем.
Солнце встало несколько часов спустя. Перл благополучно взяла мою грудь. Над нами кричали чайки. Прижимая к груди Перл,
В последние дни дед все чаще и чаще бормотал что-то бессвязное. Иногда обращался к пустому месту перед собой, разговаривая с людьми, которых когда-то знал. Порой изъяснялся образами. Наверное, я бы даже нашла их поэтичными, не будь я такой измотанной.
– Скажи моей девочке, что одно перышко может удержать целый дом, – просил дед.
Попробуй догадайся, кого из своих девочек он имел в виду. Маму? Меня? Роу? Перл? Он нас всех так называл – «мои девочки».
– Кому я должна это сказать?
– Ровене.
– Ее с нами нет.
– Нет, она здесь, здесь.
Я разозлилась. Большинство людей, с которыми разговаривал дед, умерли.
– Роу жива! – резко бросила я.
Дед с удивленным видом повернулся ко мне. Во взгляде – святая невинность.
– Конечно жива, – ответил он. – Она тут, совсем рядышком, за углом.
Неделю спустя дед умер посреди ночи. Я только что закончила кормить Перл и уложила ее в деревянный ящик, который специально для нее смастерил дед. Я подползла к нему и дотронулась до его плеча. Хотела растолкать, но пальцы ощутили холод. Его кожа еще не приобрела мертвенную бледность, лишь слегка посветлела: к ней больше не приливала кровь. А в остальном дед выглядел так, будто просто спал: веки опущены, рот чуть приоткрыт.
Я села на пятки и застыла, не сводя с него глаз. То, что он ушел так незаметно, ошеломило меня. Вот уж не ожидала, что над ним одержит верх такая безобидная штука, как сон. Тут захныкала Перл, и я поползла обратно к ней.
Мы остались совсем одни, подумала я. Нет больше ни одного человека, которому я могу доверять. Есть только младенец, во всем от меня зависящий. Меня охватила паника. Мой взгляд упал на якорь, лежавший в нескольких футах от нас. Слышала, люди в отчаянном положении привязывают себя к якорям и выпрыгивают из лодок. Но мне про такое даже думать нельзя. Нет, скорее вода отступит, и все вернется, как было. Я взяла Перл на руки и вылезла из-под брезента навстречу утреннему солнцу.
Дед навсегда останется со мной, будет помогать мне и направлять меня. Он научил меня всему, научил меня жить, и я его не подведу. И Перл не подведу, мысленно прибавила я.
Вспоминая о тех днях, когда я теряла близких и любимых людей, понимаю: постепенно мое одиночество усиливалось, будто меня медленно опускали в колодец. Вода поднималась вокруг меня, а я цеплялась за каменные стены, изо всех сил пытаясь вылезти наверх, к солнцу. Но потом начинаешь привыкать. Оказывается, можно жить и на дне колодца. И когда тебе сбрасывают веревку, даже не понимаешь, что тебя спасают. Зачем? Тебе ведь и здесь неплохо.