После Исхода

Веда Гарри

Кардинал прищурился, прикрыв ресницами громадный оранжевый диск на горизонте, и повел рукой, мысленно убирая яркость помещения, чтобы полноценно насладиться редкостной панорамой — в полумраке, словно из зрительного зала. Яркость световых панелей плавно пошла на убыль, повинуясь мысленной команде хозяина.

Башня Ватиканского Научного Центра выдавалась над равниной спицей, устремленной в стратосферу и мерцающий диск города, по сравнению с ней, представлялся незначительным. Через пространство, до следующего пятна городской жизни растеклась вечерняя

пустошь — закатное солнце доминировало над рукотворным, а сияние городов было куда более блеклым, чем звездная ширма над головой.

Кардинал повернул ладонь к потолку и несколько раз поднял пальцы вертикально, подзывая левитирующее кресло мнемонической командой.

Чем стала Земля для человека? Осознающее себя дитя Создателя так приросло к колыбели, что иной и представить себе не может, каково оно — любоваться звездным танцем галактики не через трехмерную панель стереовидения.

В душах сынов Земля вновь приобрела значение небольшого островка, у которого, где-то там, есть край, и, свесившись головой вниз, вполне можно разглядеть кита, а если хорошенько присмотреться — то и титана, держащего под брюхо земноводное.

Кардинал сел на пуф и с наслаждением уронил уставшую спину в услужливые лепестки кресла. Закатная тоска закатила в привычное русло.

Почему так получилось? Век за веком, на протяжении долгих тысячелетий, сложивших собой историю, человечество стремилось расширить границы познания и, как следствие — географические. Оно продиралось по малейшей тропинке, гонимое жаждой, только бы познать неведомое и закинуть ростки подальше, занять новые четырехугольные километры пространства. Вначале на альма-матер, затем по близлежащим планетам — чтобы, вскорости, раскинуться на полсотни галактик Центральной Вселенной.

Так что же приключилось с тобой, дитя Божие? Куда ты пришел внутри себя? Что за осознание настигло душу, вследствие которого уподобился ты раку-отшельнику, боязливо поджимающему зад в спасительную раковину.

Уютные островки, острова и островища земных городов, мега- и максиполисов, сколь громадными ни были — очертили собой границы мира живущих ныне на Старейшей планете.

Может быть причиной тому — что остаются не все? Каждый родившийся на Древнейшей, сызмалу глотает мысль, что дома остаются избранные. И ты можешь остаться… Учись старательно, заботься о душе и характере, следи за социальными изъявлениями и, на всякий случай, имей хорошую генетику.

Остаются лучшие. Остальных — поглотит безмерный космос.

Но нет… не то… Как показывает статистика, старательно фиксируемая Департаментом Наблюдения — покинувшие Землю, в массе своей, точно также обретаются на какой-нибудь иной планетке, создают гнездо, кристаллизовавшись миниатюрным винтиком в паутину Межгалактического Социума.

Виной тому пугающая Безграничность Мира? Так ведь тоже нет — не в природе человеческой. Дикарю-предку, пересекавшему впервые Атлантику на утлом суденышке, непознанное пространство представлялось не менее безграничным, чем Вселенная, зашкаливая за

все возможные критерии восприятия.

Человек отделился от природы. И не потому, что перестал ощущать ее влияние. Строггские шторма и антерроские землетрясения по-прежнему уносят миллионы жизней, равно как и теуррейские радиоактивные вспышки, подобно сотням иных катаклизмов на любой из планет.

Человеческая матрица ныне столь велика, что начала, в собственном сознании, ощущаться равной природе. Вот так, ни больше не меньше…

Ты стал самодостаточным, человек? Осмелился создать Рай? Ты считаешь, что это возможно — просто откинув боль раздражающих факторов?

Если так — какого же ты ждешь к себе отношения?!

Кардинал поднялся. Длинные полы тонкой туники, взмыли, картинно переливаясь в воздухе, и вновь заняли запрограммированное положение, чтобы придать обладателю стилистически безукоризненный вид.

Кто-то должен привести в чувство обнаглевшее болото.

Кардинал решительно направился в глубину зала, к столу у дальней стены. Сделав пару шагов, он вдруг осознал, что мнемоническая команда не подействовала и свет не включился. Кардинал остановился и раздраженно повторил приказ. Да что ж за напасть, никак систему не настроят, хоть переезжай в другой кабинет.

С третьей попытки софиты осознали промах и вспыхнули чересчур ярко, заставив святого отца зажмуриться.

— Декадерон, срочно доставьте сюда Терона… — Кардинал вручную пригасил свихнувшиеся световики. — Настал его черед… Видит Бог — не хотел…

Святой отец уселся на левитирующее жесткое седло, именуемое стулом лишь по роду своей принадлежности, и взъерошил жидкие седые волосы на макушке вытянутого черепа.

С Тероном он виделся каждый вечер. Не сумасшествие ли?

Но как же иначе? Жизнь мимолетна… Чтобы довести дело до конца и спокойно предстать перед Всевышним — срок на месяцы идет…

Из вечера в вечер, Глава Кураторской Ложи Ватикана выслушивал нытье Терона, Секретаря Академии Наук, раздраженно тер щеки, чтобы не сорваться на крик и буравил бешенным взглядом усталого ученого. Да, не спят ночей… да, продвинулись значительно. Но результата нет… Главного, того самого, который Высший Совет Святой Церкви ждет два последних года.

Два года жизни человечество пролетело в неопределенном состоянии, впрочем, само того и не заметив.

Впервые в истории, когда направление движения не было определено.

Кардинал послал мнемоническую команду, чтобы включить музыку, но система мысленного интерфейса, все-таки, видимо, дала ощутимый сбой, и на мысленные приказы не реагировала, сколь ни напрягался иезуит.

Святая Церковь стояла на распутье. Пора было принимать Решение, столь ужасное по своей природе, что грозило расколом не только в Высшем Совете, но и подвергало сомнению принципы, на которых зиждилась сама Церковь.

Куратор опустил лоб на сухие руки и закрыл глаза. Надеюсь, сегодня будут благие вести. Что еще может оставаться в сердце, кроме надежды…