После бури
Шрифт:
– Как это продали? Вы же его не построили?
– Нет, в том-то и дело. Местные власти, так сказать, купили его у клуба… авансом…
Мира листала бумаги. Охватившее ее поначалу замешательство перерастало в ужас. Она нить за нитью распутывала этот клубок: муниципалитет продает земельный участок фабрике, которая продает ее по более низкой цене хоккейному клубу, который продает его обратно муниципалитету за шестизначную сумму, но объект продажи вдруг называется «тренировочный комплекс». Одновременно фабрика запросто приобретает у муниципалитета другой, очень лакомый кусок земли. Одолжения и благодарности.
–
Фрак натужно улыбнулся, набрал воздуха, будто повернул заводной ключик у себя в спине и в последний раз попытался изобразить оптимизм:
– Да, да, но послушай, Мира: это противозаконно, только если об этом узнают сейчас! Мы же в самом деле построим тренировочный комплекс, скоро! Помнишь Алисию на видео? Ты знаешь, что после бури она ни разу не выходила на лед, потому что сейчас у нас тренируется столько команд, что малышей вообще втиснуть некуда. Нам просто нужно немного времени! Надо просто ненадолго припрятать это от журналистов! Когда тренировочный комплекс будет построен, когда «Хед-Хоккей» закроют и останется только «Бьорнстад-Хоккей», никому и дела не будет до того, как мы это все провернули!
Сильнее всего, пожалуй, Мира ненавидела его в тот момент за то, что он был прав. Но ее взгляд продолжал блуждать по страницам и, когда остановился в самом низу, на последней строке, ее сердце оборвалось.
– Погоди, почему… Петер… почему Петер подписал это? – хватая ртом воздух, выговорила она.
Растянутые в улыбке губы Фрака напряглись настолько, что ему пришлось расстегнуть воротничок, чтобы не задохнуться.
– Он был спортивным директором…
Мирины кулаки сжались так стремительно и опустились на стол так резко, что Фрак подскочил.
– Но не тогда же, когда он ЭТО подписывал, идиот! К тому времени он уже ушел! Что вы НАТВОРИЛИ, твою мать?!
По щекам Фрака тек уже не только пот. Он заморгал.
– Петер подписал, потому что я его попросил. Нам… нужен был человек вроде него. Правление строительной компании, этот чиновник из муниципалитета, владельцы фабрики, они все в штаны наложили от страха, когда мы решили продать тренировочный комплекс, и потребовали, чтобы бумаги подписал кто-то, кому они доверяют. А Петеру доверяют все. Он тогда начал работать на тебя, но мы еще не наняли нового спортивного директора, и я… я знал, что его мучит совесть… он чувствовал, что бросил клуб в тяжелую минуту. Ты же его знаешь. Он хочет спасти мир.
Мирины щеки дрожали.
– И ты попросил его подписать, зная, что бумага незаконная, а этому тупице не хватило ума отказаться?
Фрак моргал, опустив глаза:
– Он подписал, потому что его попросил я. Потому что он мне доверяет.
– То есть ты его использовал!
– Мира, умоляю, я хотел сделать, как лучше для города. Но если что-то пойдет не так, весь клуб…
Мира встала и нависла над Фраком так, что он чуть не свалился со стула.
– Клуб? Да мне насрать на твой КЛУБ! Ты что, не понимаешь, ПЕТЕРА МОГУТ ПОСАДИТЬ!
– Я… – только и смог выдавить Фрак.
Мира схватила его за ворот
– Запомни, если моего мужа из-за тебя посадят, то меня будут судить за убийство! – прошипела она.
Она разжала руку и, не дожидаясь ответа, прошествовала из комнаты в сторону прихожей. С грохотом захлопнулась дверь, и в доме стало тихо, как в склепе. Не зная, что ему делать, Фрак сварил еще кофе и остался сидеть.
64
Стук
В понедельник Амат часами бегал по лесу. Когда он после полудня вернулся в свой двор между высотками, кое-кто из детей уже пришел из школы и гонял клюшкой по улице теннисный мячик – как вчера. Амат сунул руки в карманы куртки и по старой привычке, опасаясь, что его узнают и начнут звать по имени, надел капюшон. Он пошел домой, закрыл дверь, и руки машинально обшарили сумку в поисках бутылки, как вдруг он понял невероятно странную вещь: ему больше не страшно. Во всяком случае, так, как раньше. Эта тяжесть в груди мучила его так давно, что он уже и забыл, что есть и иное состояние, забыл даже, как оно называется, – спокойствие, что ли? Как будто у тебя долгие месяцы невыносимо болела сломанная нога, но в одно прекрасное утро боль немного отступила. Дышать стало чуточку легче. Окно было закрыто, но он все равно слышал крики и смех. Они не бесили его, как раньше. Наоборот, немного заглушали внутренние голоса, чуть развеивали сомнения, пробуждали надежду. Немного, самую каплю. Ни одна радость так не заразительна, как радость игры.
– Можно с вами? – спросил он, выходя из подъезда со старой клюшкой в руке.
– С… нами? – заикаясь, переспросили дети.
Он кивнул:
– Ну да. А что, сыграем. Я и вы двое против остальных.
Восторженный детский крик эхом прокатился по всей Низине, клюшки застучали по асфальту, покрытому тонким слоем снега, кто-то кричал «жухло!», а кто-то «YES!», ладони победно встречались в воздухе, пока кого-то не позвали домой обедать. Тогда один из мальчишек, обернувшись, крикнул Амату:
– А завтра придешь?
Амат снова надел капюшон, сунул руки в карманы и с легкой улыбкой ответил:
– Надеюсь, завтра мне будет некогда.
Они не поняли, о чем он, и просто побежали домой, унося с собой новые мечты, а Амат остался стоять на улице, копаясь в себе и вытаскивая на поверхность то, о чем сам когда-то мечтал.
Потом потуже завязал кроссовки и помчался через весь город. Он бежал без остановки, пока не оказался у дома Цаккель.
Банк банк банк.
Амат постучал в дверь, вторя ударам своего сердца. Но ему никто не открыл. Он обошел вокруг дома, свет нигде не горел, все было тихо. Тогда он побежал к ледовому дворцу, но ее машины на парковке не было. Он остановился, тяжело дыша, мысли в голове неслись против течения, сотня голосов кричала «забей!», но на этот раз Амат их не слушал. Он повернулся и побежал в другом направлении, домой к единственному человеку, которому он мог во всем признаться, единственному, у кого мог спросить совета. Единственному, кто, кроме мамы, верил в него всегда, что бы он ни натворил.