После бури
Шрифт:
Мая сразу после обеда пошла домой. Ана с ней, потому что есть у нее дома было нечего, а она слышала, что папа Маи испек хлеб. Ана обожала хлеб. Переходя через беговую тропу на Холме, Ана кивнула и воскликнула:
– Это, случайно, не твоя мама?
Мая презрительно захохотала:
– МОЯ мама? Ты шутишь? Она не побежит, даже если начнется извержение вулкана!
Но потом вгляделась, и действительно, между деревьями мелькнул кто-то, похожий на ее маму. Мая потерла глаза, фигура исчезла. Когда они с Аной
– Привет-привет! – весело поздоровался он.
Мая только слабо кивнула в ответ и взяла хлеб и все для бутербродов из холодильника. Ана шепнула:
– Слушай… а что здесь делает Фрак, раз никого больше нет дома?
Мая эпически вздохнула:
– Знаешь, я перестала спрашивать, что происходит в этом доме. На фиг мне эта головная боль.
Амат сжал кулак, замахнулся.
Банк банк банк.
Стук. Удары сердца. Приближающиеся шаги, открывающаяся дверь, и Амат уже готов был признаться: «Петер, простите! Простите! Я налажал! Спасите меня!» Перед его глазами пронеслось все детство: первый раз, когда он встал на коньки, первый гол, первый проигрыш – и всегда, на льду или на трибуне, голос Петера. Легкое прикосновение к плечу, быстрое: «все будет хорошо» или «отличная работа». Сейчас ему так нужно было услышать этот голос. Всю дорогу сюда он повторял про себя, что скажет.
Но ручка опустилась, и его губы замерли, потому что перед ним стоял не Петер, а Мая.
– Привет, Амат! – воскликнула она, радостно и в то же время удивленно.
– Привет… прости… – проговорил он, растерянно и в то же время убито.
– Давно тебя не было видно! Как ты? – щебетала она.
– А? Что? – смутившись, пробормотал он.
Амату было стыдно: Мая стояла в дверях, как всегда совершенная, и каким же измотанным и запутавшимся он, должно быть, выглядел в ее глазах.
– С тобой все в порядке? – встревоженно спросила она.
Амат закивал, сперва медленно, потом быстрее, словно сам себя убеждая, что это так. Вдох через нос, выдох через рот. Еще одно усилие – ради того, чтобы вернуть себе свою жизнь.
– А… твой отец дома?
Мая покачала головой:
– Нет, он уехал куда-то с Цаккель. Кажется, они собирались смотреть нового игрока!
Амат вытаращился на нее. В ушах грянул звон, разламывая виски, сердце заколотилось, голова пошла кругом. «Нового игрока». Его уже заменили. Он летел вниз, в пропасть упущенных возможностей, которая разверзается только перед восемнадцатилетними.
– Э… окей. Тогда… да нет… ничего, – прошептал он, сглатывая слезы.
– С тобой точно все в порядке? – спросила Мая. – Хочешь войти?
Но Амат уже развернулся и пошел домой.
65
Столичные жители
Александр подъехал на своем новом джипе к заправке.
– Можно тебя спросить?
– А разве я могу тебе в этом помешать?
Петер вздохнул:
– Ты говорила с Аматом?
Цаккель явно удивилась:
– Когда?
– После… лета. После того, как его не задрафтовали.
– Нет.
– Почему?
Она покачала головой, удивленная бессмысленностью вопроса:
– Он не приходил на тренировки. Как я могла с ним поговорить?
– Позвонить, например?
– Позвонить? Зачем?
– Чтобы узнать, собирается ли он играть.
– Если бы он собирался играть, то пришел бы тренироваться?
От досады у Петера затрещала голова.
– То есть вместо того, чтобы просто СПРОСИТЬ Амата, ты потащила меня в такую даль, чтобы взять вместо него Александра?
Цаккель склонила голову набок, явно подбирая выражение помягче:
– Ну ты и тупица. Я беру Александра не вместо Амата.
– А зачем тогда?
– Я беру его, чтобы бесить Амата.
После этого Цаккель улеглась на заднем сиденье и так крепко проспала всю дорогу до Бьорнстада, что Петер даже подумал, не отдала ли она свою машину Александру только для того, чтобы не рулить обратно самой.
Петер и Александр всю дорогу говорили о хоккее. Только о хоккее. В Бьорнстад они въехали поздно вечером. В детстве у парня было одно имя, подростком он взял себе другое, но в этом городе у него появится третье. Как ни странно, придумал его Петер, когда Александр ни с того ни с сего спросил:
– Здесь так, как я думаю? Типичная провинциальная дыра?
– А что такое, по-твоему, типичная провинциальная дыра? – спросил Петер.
– Ну, такое место, где народ ненавидит все вокруг. Волков, чиновников, чужаков…
В эту минуту Петер понял отчетливее, чем когда-либо, насколько он до мозга костей отсюда: эти слова порядком задели его, но вместо того чтобы огрызнуться, он улыбнулся в ответ.
– Мм… А знаешь, кого местные жители ненавидят больше всего?
– Нет.
– Столичных пижонов.
Случаи, когда Элизабет Цаккель смеялась вслух, можно было по пальцам перечесть, но фраза Петера ее действительно рассмешила. С тех пор никто в Бьорнстаде не называл Александра иначе, чем Столичным. Как это ни странно, со временем он вполне свыкся с этим именем.
Цаккель почти выпрыгнула из джипа возле своего дома, коротко бросив:
– Тренировка завтра, Столичный! Не опаздывай!
Парень остался сидеть в машине, но Петер вышел и сделал несколько шагов вслед за ней. Та удивилась, да и Петер тоже, как будто ноги опередили голову.
– Слушай… Элизабет… я просто хотел тебя поблагодарить.
– За что?
– Что взяла меня с собой. Для меня это важно… снова почувствовать себя членом клуба.
– Скажу в свою защиту, что я понятия не имела, что ты больше не работаешь в клубе, – заметила Цаккель, и Петер засмеялся.