После бури
Шрифт:
Засучив рукава, Фрак покатил на стареньком велосипеде в сторону частных домов. Магазин и склад за минувшие годы так разрослись, что он ехал несколько минут, прежде чем выбрался из их тени. Обычно этот путь доставлял ему больше удовольствия, но в последнее время он перестал видеть в своем детище то, чем оно было, а видел лишь то, чем оно могло бы стать. И еще – как легко он мог его лишиться. Во все времена единственной коммерческой тайной Фрака был оптимизм, но сегодня он дал сбой. Сегодня Фраку позвонил один из его осведомителей в муниципалитете. И рассказал, какие именно документы
Мало кто знает, что значит слово «коррупция», поэтому Фрак не поленился и залез в словарь. «Злоупотребление публичной властью ради собственных интересов». С тех пор он много раз повторял это – тихо, про себя. Люди часто называли его бессовестным, но сам он чувствовал, что у него, черт побери, ничего, кроме совести, и нет. Может, он и «злоупотреблял властью», может, и пренебрег парочкой правил, но разве он хоть что-то с этого имел? Нет. Напротив. Спонсируя «Бьорнстад-Хоккей», он каждый день терял собственные средства. Все, что он делал, он делал на благо клуба и общества. Вот такое у него простое и эффективное оправдание.
Значение слова «успех» известно тоже далеко не всем. Люди думают, что это вершина горы, но Фраку виднее: никакого пика нет, есть только вечный склон. Либо ты карабкаешься вверх, либо тебя стащат оттуда и пинком отправят вниз. А стоит на секунду остановиться, чтобы полюбоваться видом, как снизу подберется кто-нибудь посильнее и голоднее тебя и займет твое место. Так устроено предпринимательство, так устроено общество, так устроен хоккей. Новый матч, новый сезон, новая битва, новый подъем или спуск. Борьба не прекращается никогда. Ты должен вечно придумывать тысячу разных ухищрений, чтобы держаться впереди.
Так когда можно будет остановиться? Где конец? Почему мы все это делаем? Возможно, никогда, возможно, только в могиле, возможно, потому, что нам хочется прожить осмысленную жизнь, а это единственное, на что, как нам кажется, мы можем повлиять.
«Эти свиньи никогда и никого не любили», – сказала однажды Рамона, когда они увидели по телевизору столичных болельщиков, которых, очевидно, больше интересовали хот-доги и попкорн, чем игра на льду. «Им это все по барабану, они никогда не теряют над собой контроль, поскольку он для них самое важное, для них нет ничего святого, кроме собственного отражения в зеркале», – сказала она. Фрак, разумеется, понимал, что многие в Бьорнстаде смотрят точно так же на него. Возможно, и Рамона в том числе. Обычно он даже бывал готов это принять, ведь кто-то должен взвалить на себя роль негодяя, как в юности, когда он сам играл в хоккей и дрался с кем-нибудь в углу коробки, ради того чтобы Петер и остальные звезды могли блистать на открытом льду. Но случались дни, когда он чувствовал, что не получает за свою работу ничего, кроме неблагодарности, и хотел бы, чтобы хоть кто-то спросил его, чем ему лично пришлось рискнуть ради спасения «Бьорнстад-Хоккея». Тогда бы он ответил: «Всем».
На багажнике велосипеда он вез два бухгалтерских отчета хоккейного клуба: тот, что он сдал в налоговую, и другой, о существовании
В первую очередь – собственного мужа.
– Так, времени у нас хоть отбавляй. Объясни мне, пожалуйста, почему это хоккей не является командным спортом, – посмеиваясь, спросил Петер.
Цаккель зажгла новую сигару.
– Хоккей, – начала она так, будто у нее в голове не укладывалось, что тут непонятного, – не может быть командным спортом, пока игроки не вырастут и не перейдут в основную команду. Тогда каждый матч действительно будет что-то значить. Но до тех пор? В юниорской команде? Да кому какая разница? В этом возрасте самое главное – как следует натаскать лучших игроков. Тренеры Александра ругали его, что он эгоист, что надо пасовать, но ради чего? Чтобы другой, посредственный игрок забил гол? Чтобы посредственный тренер выиграл бессмысленный турнир?
Петер вынужден был признать, что никогда так про хоккей не думал.
– То есть, по-твоему, если в юниорской команде есть звездный игрок, то все остальные должны существовать только ради него, чтобы как можно лучше его натаскать? Даже если команда из-за этого будет проигрывать?
– Естественно!
Петер засмеялся. Как бы ей объяснить, что она одновременно самый отзывчивый и наименее чуткий тренер из всех, которых он когда-либо знал.
– А почему парень сменил имя? Я и не знал, что он русский.
– Наполовину. Это значит, что один из родителей… – начала Цаккель таким голосом, будто Петер – очень маленький и очень тупой ребенок.
– Спасибо! Я понимаю, что значит «наполовину русский»! – вздохнул он.
– Сперва ты просишь меня все тебе объяснить, потом не даешь слова сказать… – удивленно пробормотала Цаккель.
Петер помассировал лоб.
– Если Александр не хочет ни за кого играть, с чего ты взяла, что он захочет играть за «Бьорнстад»? Что заставляет тебя так думать?
– Ты.
– Я? Ты же сказала, что тебе не нужна моя помощь. – У Петера вырвался такой глубокий стон, что на лобовое стекло брызнула слюна. – У меня такое чувство, как будто моя мама после смерти переродилась в хоккейного тренера.
– Что это значит?
Петер закатил глаза:
– Да нет, ничего…
– Знаешь, иногда ты говоришь загадками, – сказала Цаккель.
– Это я говорю загадками?.. Господи. Ты серьезно? Как я, по-твоему, смогу уломать этого парня перейти в «Бьорнстад»?
Вместо ответа Цаккель констатировала:
– Должно быть, у вас с женой все очень плохо.
– Прости?
Цаккель кивнула:
– Если ты только сейчас задаешь мне этот вопрос, значит, ты действительно искал повода уехать из дома.
– Зачем ты вообще просила меня с тобой поехать? – потеряв самообладание, огрызнулся Петер.
Цаккель ответила так, словно ответ лежал на поверхности:
– Потому что ты не победитель.
Петер долго, примерно с полсигары, таращился на нее.