После бури
Шрифт:
– Договорились, – прошептала она.
А потом они ехали молча – и это было самое первое, самое лучшее молчание, которое возникает между влюбленными. Когда можно больше не сомневаться друг в друге. Когда рождается «мы». Однажды они поженятся, у них родятся дети, и Тесс повторит Бубу слова своей мамы: «Если мы расстанемся, – как-то раз сказала Ханна мужу, – то надеюсь, мы не расстанемся друзьями. Ненавижу, когда так говорят. Если мы расстанемся друзьями, значит, мы больше не будем любить друг друга настолько, чтобы причинить друг другу боль. Если ты меня любишь, по-настоящему любишь, то люби меня так, чтобы я сводила тебя с ума».
– Бубу? – сказал Беньи, когда они въехали в Бьорнстад.
– Да?
– Продай мне эту машину?
– Нет.
– Да ладно тебе! Эта развалюха мне уже нравится, мы с ней чем-то похожи!
Тесс засмеялась, а Бубу, улыбнувшись, ответил:
– Я тебе ее не продам, Беньи. Но могу подарить.
– Серьезно?
– Серьезно.
Никакой возраст не сравнится с юностью, никакая любовь не сравнится с первой, никакие товарищи не сравнятся с товарищами по команде.
60
Таланты
В понедельник рано утром Цаккель заехала за Петером. Ее джип проржавел, старая спортивная куртка Петера стала ему в обтяг, да и весь мир заметно постарел с тех пор, как он в последний раз ездил смотреть хоккей.
– Что это? – спросила Цаккель, кивнув на пакетик у него в руке.
– Хлеб!
– Хлеб? – переспросила она так, как будто это было что-то экзотическое.
Он протянул ей кусок, но она вместо этого закурила сигару. Петер ждал, что она разъяснит, куда они едут, но Цаккель, очевидно, считала это лишним. Через полторы сигары терпение Петера лопнуло:
– Слушай, Элизабет, ты серьезно? Я что, должен просто сидеть тут, а ты даже не расскажешь, кого мы едем смотреть? Если хочешь, чтобы я тебе помог, я должен как-то подготовиться!
– Не волнуйся, ты все равно мне особо не поможешь, – коротко ответила она между длинными затяжками.
Петер нахмурил лоб:
– Ты же сказала, что тебе нужна моя помощь?
– Разве? Может быть. Но на самом деле нет. Достаточно, чтобы ты просто был там. А сейчас можешь поспать, ехать шесть часов.
– Шесть ЧАСОВ?
– В один конец.
– Но меня ждут дома! – соврал Петер и сразу устыдился, потому что, если бы ему действительно было некогда, он бы вообще не поехал.
– Пожалуйста, смотри, если тебе так уж интересно, бумаги на заднем сиденье, – сказала Цаккель, но по тону было очевидно, что его мнение никак не повлияет на ее решение.
Петер подумал, не изобразить ли ему уязвленное самолюбие и потребовать развернуть машину. Но решив, что это бессмысленно, вздохнул, потянулся за папкой, открыл и, увидев фото, удивленно поднял брови.
– Погоди-ка, я знаю этого парня. Я смотрел его несколько лет назад, он был… нет, погоди… этого зовут Александр, значит, это не он. Того звали…
– Это тот же парень. Он сменил имя, – доложила Цаккель.
Петер полистал папку. Да, это был тот же парень. Пять лет назад, в пятнадцать, он считался одним из одареннейших игроков во всей Швеции. Он был того же года рождения, что и «золотое поколение» «Бьорнстада» с Кевином во главе, – в то время Петер четко отслеживал всех конкурентов. Они с Фраком даже придумали шикарный план убедить мальчишку и его отца переехать в Бьорнстад и отправились посмотреть, как он играет. Но только зря потратили время, потому что парень на поле даже не появился. В команде сказали, что
– Насколько я помню, он был немного… проблемный, – осторожно начал Петер.
– Сезон открывается через неделю. Не будь он проблемным, он бы не был свободен, – ответила она.
Цаккель, как всегда, собирала не команду, а шайку разбойников. Петер узнал подступившую головную боль – когда он был спортивным директором, голова у него болела каждый день.
– Я бы на твоем месте не брал его, но тебе на мое мнение, очевидно, наплевать, поэтому, может, расскажешь, что ты в нем углядела? – устало сказал он, ожидая, что Цаккель, как всегда, съязвит, и поэтому удивился, когда та ответила:
– Существует ложное представление, что хоккеисты следуют за лидером. Это не так. Они следуют за победителем.
– И этот… как его… Александр? Он, по-твоему, победитель? Да он хоть раз где-нибудь задержался, чтобы хоть что-нибудь выиграть? Его отовсюду выперли, а ты считаешь, что мы сможем его изменить?
Петер устыдился этого «мы» – он услышал воодушевление в собственном голосе.
– Нет. Игрока не изменишь. Но у Александра нет проблем, его просто никто не понимает, – ответила Цаккель.
– В каком смысле?
– До сих пор все пытались ему втюхать, что хоккей – это командный спорт.
Утром Фрак тщательно проследил, чтобы его подчиненные увидели: он пришел на работу. Пересекая склад, он задавал вопросы и отпускал шуточки, пожимал руки и хлопал сотрудников по спине, говорил громким голосом и еще громче смеялся. Может, он и начальник, но он никогда не был тем, за кем идут просто так; хоккей жестко преподал ему этот урок, он был лучшим другом капитана команды, но сам капитаном так и не стал. Поэтому ему приходилось отстаивать свой авторитет, быть на виду, приходилось напоминать всем, кто он такой, пусть некоторые подчиненные и посмеивались у него за спиной. Главное, чтобы они знали: он здесь.
Он прошел к себе в кабинет и выждал час. Отправляясь наконец на встречу, он выскользнул через черный ход. Лампа на столе осталась гореть, пиджак – висеть на крючке на двери, на столе лежал мобильный телефон, как будто он просто вышел в туалет. Машина стояла на парковке, разбитое лобовое стекло с трещинами над наклейкой «Бьорнстад-Хоккея» он так и не заменил. Он отчаянно надеялся, что это послужит поводом для разговоров среди местного населения и отвлечет газету. Пусть все еще немного пообсуждают хедских хулиганов вместо финансовой отчетности клуба, а он тем временем решит свои проблемы.