После бури
Шрифт:
Профессия акушерки необычна тем, что если ты делаешь свою работу безупречно, то, выполнив одну задачу, сразу начинаешь сначала: помахал на прощание одной семье и тут же встречаешь другую, не успев никого узнать поближе. Несправедливее всего, что мамы и дети, которым требуется много времени и с которыми успеваешь по-настоящему сблизиться, – это всегда трагедия.
Как там говорила Ханна Ане в лесу несколько дней назад? Надо радоваться, что все кончилось хорошо, – всякий раз, когда выпадает шанс? Сама Ханна очень надеялась, что ничего не упустила, что душа ее впитала достаточно слез радости и первых вдохов новорожденных, потому что иначе не знала бы, как пережить то, что произошло сейчас.
В больнице, в разных ее
На следующее утро газета сообщила, что руководство фабрики назвало происшествие «несчастным случаем». Тут оно допустило ошибку. В Хеде скажут, что так говорят только у них в Бьорнстаде. В Хеде случившееся назовут его настоящим именем – «несчастным случаем со смертельным исходом». Вскоре за каждым завтраком и в каждой комнате для персонала пойдут кривотолки, мол, случись это с сотрудницей из Бьорнстада, той, что должна была стоять у станка, той, что родила здорового и счастливого ребенка и назвала его в честь самого отпетого хулигана «Бьорнстад-Хоккея», то политики, разыскивая виновных, перевернули бы вверх дном всю фабрику.
Может, это всего лишь домыслы. Но с ними так легко согласиться.
В тот день Ханна и Йонни задержались на работе, поэтому Тесс пришлось самой забирать младшего брата из гостей. Сперва Тюре без умолку трещал о супергероях и чем они друг от друга отличаются, а потом с ходу перешел к глубоко философскому размышлению о том, «почему если на мужчине только носки, то он считается голый, а если только трусы – то нет?» Тесс пропустила вопрос мимо ушей – она была слишком занята своим телефоном. По дороге они встретили Тобиаса и Теда и все вместе начали планировать ужин. Дело в том, что папа разрешил Тобиасу заказать пиццу, за что мама потом отругает папу, она ведь ясно сказала Тесс – никакой пиццы, но Тесс потом сошлется на Теда, что тот сказал, что Тобиас сказал, что папа разрешил, и у Ханны не будет никаких сил спорить о том, что нельзя доверять информации из вторых и третьих рук, поэтому пицца так пицца. Иногда это удобно, когда в семье четверо детей, – можно использовать друг друга для разных отвлекающих маневров.
– Ты меня вообще слышишь? – спросил Тобиас, поскольку Тесс все что-то писала в телефоне,
– Угу, – отозвалась Тесс, но Тюре заглянул в ее мобильный и как закричит:
– Ты переписываешься! С кем ты переписываешься? Почему ты поставила сердечки?
Тобиас и Тед глаза вытаращили от удивления – словно из-под человеческого обличья сестры проглянула шкурка ящерицы.
– ТЫ поставила сердечки? Кому?!
Тесс хоть и не была самой впечатлительной в семье, побагровела от неловкости и гнева.
– Не ваше собачье дело, много будете знать, скоро состаритесь!
Если бы Тобиас и Тед были посмелее, они бы попытались выхватить телефон у нее из рук, но здоровье Тобиасу было дороже. А Тюре по малолетству еще не успел усвоить, как сильно может разозлиться его сестра, если ее разозлить. Вскарабкавшись ей на спину, он все-таки заглянул в телефон и заорал:
– Бубу! Она шлет сердечки БУБУ!!!
Тесс скинула Тюре и зашвырнула бы в кусты, если бы не Тед, в последнюю секунду спасший брата. А Тобиас еле отскочил, увидев, что она сейчас начнет крушить все вокруг. Тесс тяжело дышала, и братья попятились, задрав руки вверх.
– Прости, прости, пожалуйста, – прошептал Тюре.
– Мы пошутили… – кивнув, сказали Тобиас и Тед.
В руке Тесс завибрировал мобильный. Один раз, потом еще, пока она не посмотрела наконец, что написал Бубу. И даже в эту секунду, готовая от злости сунуть змей в бельевые ящики своим братьям, она не смогла сдержать улыбки.
– Вы умеете хранить секрет? Обещайте, что никому не расскажете! – попросила Тесс.
Конечно, никакие секреты они хранить не умели. Но обещали, что очень, очень постараются. Потому что глубоко внутри, под напускным идиотизмом и вредностью, они любили свою сестру, которую впервые в жизни увидели влюбленной.
58
Броски
Бубу остановил машину около дома Тесс. Он так разнервничался, что, выключая двигатель, случайно нажал на сигнал.
– Отлично, Бубу, теперь нас точно никто не заметит! – усмехнулся Беньи, и Бубу покраснел.
На окраине, в районе частных домов, для воскресного дня было необычно тихо. Температура опустилась ниже нуля: траву никто уже не стриг, но и снегоочистители тоже пока никто не достал, все в основном сидели по домам и готовились к лосиной охоте. Даже у собак, похоже, был выходной.
Тед и Тобиас вышли в садик перед домом покидать шайбу. Эту бросковую зону они сколотили своими руками вместе с отцом, когда были маленькие. Тед лупил так, как будто играл в финале чемпионата мира, Тобиас – как будто слишком устал от всей этой фигни, но не мог позволить младшему брату просто так себя обыграть. Тед так увлекся, что даже не увидел, как подъехал автодом, Тобиас заметил машину издалека. Когда первым вышел Беньи, Тобиас похолодел и перехватил клюшку, приготовившись использовать ее как оружие, а не как спортивный снаряд.
– А этот тут какого хрена делает? – пробормотал он, и на смену злости пришел страх.
Тобиас, так уж и быть, согласился, чтобы сестра позвала сюда Бубу, но Тесс не сказала, что с ним будет кто-то еще, а уж тем более этот психопат Беньямин Ович. На всех матчах основной команды Тобиас всегда стоял на красной трибуне. Он отлично знал, кто это. Здесь, в Хеде, Беньи именовали «Номер шестнадцатый», как какой-нибудь генетический эксперимент, и все, включая Тобиаса, очень радовались, когда два года назад Беньи ушел из хоккея и свалил из города, – его ненавидели, как только могут ненавидеть хоккейные болельщики сумасшедшего психа, которого мечтают заполучить в свою команду. Тобиас сразу решил, что это ловушка, месть за вчерашнюю драку в ледовом дворце в Бьорнстаде, и что Беньи приехал убить его.