Порядочный хаосит

Форми Киная

— Тебе надо выступить с обращением, — твердо сказал Шоннур. — Перетянем общественность на свою сторону.

— Как, если ты говоришь, что мое имя теперь равняется детоубийце?

— Никто не любит детоубийц, как никто не любит власть имущих и живущих в высоких башнях Алых.

— Именно, — Вилириан развел руками, — если я к ним выйду, меня сожрут. Или я сожру их, услышав первое «детоубийца».

— Все любят страдания, — заметил Шоннур, — и проблемы могущественных. Они испытывают в отношении тебя ярость, злость — сильные разрушительные эмоции. Заменим

их на другие, не менее сильные. Пусть сопереживают тебе.

— Поверженный, но не сломленный? Страдающий сильный?

— Именно. Дадим им убитого горем отца.

— Я и есть — убитый горем отец.

— Тем лучше, Виль, они тебе поверят.

Вилириан молча кивнул.

30. Вихрь

Я постучал в дверь камеры. Ещё раз.

Через минуту дверь распахнулась, на пороге появился бородатый мужик с глазами навыкате — вероятно, из-за какой-то болезни. Он держал в руке нацеленный на нас штуцер. Обвёл глазами камеру.

— Чвё, — чавкнул он, — биттья бутем тя? Лишьхня тя уеть Сайбар-ня еть вышелпля, нате.

Я оторопело уставился на него.

— Нате, хня вышелпля, — повторил мужик угрожающе и повёл штуцером. Затем отступил от двери, оставляя её открытой.

— Он хочет, чтобы мы пошли за ним, Ройт, — тихо проговорил Золто.

Я пожал плечами. Странный диалект, и всего-то.

Мы вышли в коридор; череда деревянных дверей слева, дневной свет из забранных решетками окошек под потолком справа.

Я машинально пошёл к мужику, но тот ударил меня в грудь кулаком и, схватив за плечо, развернул спиной к себе.

— Что не так-то?

— Итипля хветь, нате, дурак хветь, хняф нафе, руки за спиной сложил и вперёд по коридору, дуракпля хветь, нате, уеть тя, — высказался он.

Посередине посыпанного гравием двора, на низком стуле, сидел аристократического вида бледный, тощий мужчина… в алой мантии. Рядом с ним переминался с ноги на ногу бледный Сайбар; по двору прогуливалось несколько головорезов с огнестрельным оружием, поглядывавших на нас. Наш конвоир поочередно стукнул нас кулаком в спины, и проплякал что-то на своём наречии, требуя, чтобы мы остановились.

— Привет, Ройт Айнхейн, — сказал красная мантия, — я — Кай Шиот. С Сайбаром ты уже знаком.

— Привет, — я пожал плечами, — знаком, но радости при его виде я не испытываю.

— Ничего, может, ещё подружитесь. Скажи: ты умный парень, Ройт?

Я невесело рассмеялся.

— Какое там! Я невежда, глупец и болван. Оказался бы я здесь, будь я умный парень?

— Смотри-ка, — обратился Кай к Сайбару с деланным удивлением: — действительно умный парень. Скажи, Ройт: а ты понимаешь, зачем ты нам нужен?

— Рисовать плетения, добывать хаотичку, — ответил я.

— А зачем, как ты думаешь? — Кай пытался, вероятно, вести свою игру.

— Деньги? Алых наклепать? Армию живуль? Способности применять часто? Живое оружие делать? Может, в алой эссенции деревянные пульки вымачивать будете?

— Пульки-то зачем, — на этот раз действительно удивился Кай.

— Ну

как: таких пулек можно много наделать; замочить их в сосудах с эссенцией, а затем палить из пушек по толпе. В кого хоть штучка попадет, тот валится в нигруху. Потом идёшь да дорезаешь, или вяжешь и на склад. Опять же, охотиться сподручно. Вот такого секача, который Сайбаров отряд погнал — из крохотного духового пистолетика можно свалить.

— Но пуля такая дороже трёх секачей выйдет, Ройт.

— Так если я вам плетений нарисую, вы купаться в ней сможете. Знай подставляй тазы да ведра. — Тазы да ведра? — Кай привстал. — Смеёшься, что ли?

Я улыбнулся.

— Моя башня приносит десять данхов эссенции в день. Притом, ветра в Ван-Елдэре скудноваты уже: много плетений понатыкано. Если башня бы стояла здесь, может быть, и пятьдесят данхов бы приходило. Но вам башня как моя и не нужна: тридцать-сорок больших плетений нарисую, и будут работать как моя башня. Пятьдесят не обещаю, но тридцать… почему бы и не тридцать? Тридцать возможно.

Кай посерел.

— Гран чистой эссенции стоит сорок золотых галер, — хрипло сказал он. — Данх будет… будет два миллиона сто тысяч галер. Шестьдесят миллионов в день? Два миллиарда четыреста миллионов галер в год? Двадцать четыре миллиарда в десять лет?

Мне стало скучновато. Люди почему-то всегда начинают заниматься какими-то бессмысленными подсчетами, услышав о возможности получить большие деньги — выходящие за пределы их мечтаний. Полагаю, мечты этого Кая никогда не выходили за миллион.

— Дайте мне кисть, чернила и льняную ткань, натянутую на круглую раму. Чернила лучше золотые или серебряные. Если их нет — любые водостойкие. И всё увидите сами. Золто мне тоже нужен, — спохватился я; — начертатели работают в паре.

Кай поднялся со стула.

— Принести ему, что он хочет! Не спускать глаз, — сказал он, уходя со двора. — Сайбар, ты со мной.

Мы остались под присмотром полудесятка охранников.

Конечно, я не мог добыть тридцаь данхов великой эссенции. Чем больше печать, тем больше она даёт эссенции; великая печать давала сразу два вида эссенции, а те, которые мог рисовать я, собирали лишь хаотичку. Но огромная печать приносила гораздо больше эссенции, чем десять таких же, равных ей по площади, к тому же мои плетения со временем гасли. Много зависело от мастерства начертателя, от высоты башен, от самого ветра, но принцип оставался неизменным: выгоднее делать одну громадную печать, чем много небольших.

Но какая разница? Я обещал им громадный куш; чем больше обещаешь, тем быстрее люди теряют голову.

Я сел на холодную землю, скрестив ноги.

Меня наполняла холодная, рассудочная ненависть. Эти ублюдки убили Лексину, похитили Золто и меня, грабят и убивают честных людей. Теперь они хотят получить великую эссенцию.

Вдыхая и выдыхая, я успокаивал свой ум по методу Белых мастеров. Золто сел напротив меня, скрестил ноги и начал подражать моему дыханию.

— Что делать-то, — спросил он свистящим шёпотом. — Я ж не умею.