Порт
Шрифт:
Первое время Веня ощущал свою деревенскую сущность как ущербность. Хотя в школе у него были почти одни пятерки и учитель советовал ему продолжать образование, речь его и выговор часто служили поводом для насмешек, и он, себя воспитывая, исключал из употребления непонятные для окружающих, но такие родные для него слова, как пекалица, тонки, ужедь… Но вообще-то шибко грамотных вокруг не было. Сами морячки, может, чуть раньше приехали из деревень, и хотя старались выглядеть под городских, Веня, сойдясь ближе, так настоящих-то городских и не встретил, кроме разной приблатненной шпаны, которая «мазу держала», хуже других была — и ругалась злее, и пила больше, и в драках без удержу. От нее-то, от приблатненной, все обиды и шли. Иной раз, не снеся пьяных издевок, он сам бросался
«Где же город-то настоящий?» — часто вопрошал Веня и не мог дать ответа на этот не праздный для себя вопрос.
Изначально жизнь для него была миром добра, справедливости и порядка. И если он видел в деревне несоответствие такому представлению, то ведь это легко объяснить: председатель — прижимистый, уполномоченный — хапуга, завмагша — воровка. В малом деревенском пространстве все их личные пороки превращались в общественное зло. В деревне очень многое зависело от них, от отдельных людей, которые, не думая о справедливости, преследовали свои цели. Эти люди — «ошибки человеческие», так Веня определил их сущность. И чем меньше людей вокруг, тем активней они проявляются.
Город же — дело другое. Людей в нем много, а если встречаются отдельные «ошибки», они растворяются в общей нормальной жизни и вреда существенного принести не могут. Кроме того, в городе настоящая власть существует, а власть на то и поставлена, чтобы порядок соблюдался. Такое у него представление было: власть — это орган, которым осуществляется справедливость. И потому самый главный и справедливый город из всех — это Москва и самое большое счастье — в таком городе жить. Но живут там самые лучшие люди, самые умные, самые способные к работе — заслужить надо, чтобы жить в таком городе. Москвичей в своей жизни он не встречал, но был убежден, что люди они исключительные. Ну а город большой, областной, в который он попал, — это младший брат Москвы, и потому истинных горожан встретить ему очень хотелось. Может быть, они и смогли бы помочь в его беде.
Но довольно быстро Веня понял, как наивны его надежды на благополучный исход. С палубы «Гижиги» он увидел, как мимо борта на длинном буксире тянут большую грязную баржу. Буксир менял ход, лавируя на загруженном рейде, и баржа рыскала по гладкой воде, не умея сама управляться. Стальной канат дергал ее за облупившийся нос, давал нужное направление, и она безропотно повиновалась, словно старая ослепшая лошадь.
Веня любил провожать пароходы и каждый раз, волнуясь, подолгу смотрел им вслед. Он глубоко вздыхал, усмиряя бьющееся сердце, от непонятных чувств на глаза набегали слезы. Ему и жалко их было, и тревожно, что, оставляя берег, становились они беззащитными, уязвимыми, и вместе с тем он словно радужное свечение вокруг них различал, будто наполнены они были счастьем от предстоящей близкой встречи с морем. Он посылал с ними привет морю и приближался к своей мечте.
«И эта старая туда же…» — с сочувствием подумал он про баржу и вдруг прочел на ее борту надпись — «Медвежий».
— Мой пароход-то! Мой лихтер «Медвежий»! — закричал он, радостно оглядываясь. Но рядом никто не стоял.
И радость вдруг его оставила, уступив место жгучей обиде.
— Эй, что же вы, на лихтере? Возьмите меня! Я ваш. И место мое свободно. Как же так? Меня направили, я значусь! — взывал Веня.
Баржа понуро следовала за натянутым тросом. На палубе ее не было людей. Веня узнал, что такое лихтер: тупоносое, глупое корыто, которое движется куда его тянут. Нет у него ни своего хода, ни руля, ни ветрил.
— Ну и ладно, пускай, не надо мне такого, — всхлипывая, бормотал Веня. — Пусть уходят. Я сам.
Так он понял, что про него забыли, никто не ищет, не вспоминает, и от этого почувствовал себя страшно маленьким, одиноким, брошенным. Он, такой большой, единственный Веня Егоров, со своими чувствами, желаниями, с мечтой, — он, оказывается, никому не нужен.
— Не может быть! Не может быть! — повторял Веня, стуча кулаком по поручням.
Он вспомнил потом
Он превратился в «человеческую ошибку», такую же, как уполномоченный или завмагша, и потому подлежит наказанию. Но сердцем он не мог с этим смириться, ему казалось, что тюремная тяжесть наказания не соответствует мере сознаваемой им вины, и продолжал жить, как живется.
Теперь, из пятнадцатилетнего далека, жизнь эта виделась ему в расцветке полярных времен года. Зимы с синими ненаступающими рассветами, когда траур темноты и холода приносил множество бытовых неудобств, тем самым затормаживая время и превращая зиму не в противовес лета, а в самостоятельную, неудобную, очень долгую пору; и быстротечного, в общем-то теплого и совестливого лета, которое всеми силами старалось восполнить недостающие зимой условия существования.
Вслед за природными вехами жизни проступали отдельные суда и отдельные люди, связь с которыми тянулась через годы, иногда меняя знаки плюс на минус, но чаще оставаясь неизменной.
Первое судно его, «Пикша», так и осталось главным по разным причинам. То ли так неожидан был для него добрый прием, то ли в самом деле команда подобралась на редкость славная в те тяжелые для флота пятидесятые, то ли «крестный» свою роль сыграл, — но за все эти годы не швартовалось у причалов судно, которое он с большей охотой назвал бы своим. Он и встречал, и провожал «Пикшу», и работу делал наравне с ребятами, а иногда и сверх того. Ну а коль судно это ходило в «Сельди», то есть ловило селедочку, то и флот сельдяной Веня считал своим и судам его оказывал предпочтение.
Нельзя сказать, что это внимание так уж льстило команде, сейчас-то он это понимает, бездомный бич — не подарок, но по сути человеческой лишним рукам рады были на любом тральщике, тем более что у Вени не только руки были способными к работе, но и голова.
С той же «Пикши» повелась на него осада. Парни, словно сговорившись, решили сделать Веню полноправным гражданином страны, и когда минули самые опасные времена — пять лет как раз и прошло, «дед» сам взялся ему помочь. Разведал в кадрах, по каким каналам должен числиться пропавший без вести друг, а когда выяснилось, что он нигде не значится, посоветовал Вене простой и надежный способ, каким можно доказать факт существования его на белом свете. Вместе они составили письмо в далекий сельсовет с просьбой подтвердить факт рождения Егорова Вениамина Петровича.
Тогда как раз только Джорджес-банку осваивали, и «Пикшу» послали на несметные рыбные богатства. Тральщики оттуда пустыми не возвращались, и можно было порадоваться за родной пароход. Но ох как далеко находилась эта богатая банка — силушки никакой ждать у Вени не оставалось, когда наконец вернулась «Пикша» к родному берегу, чуть не по трубу забитая рыбой, и под звуки духового оркестра привязалась к причалу.
Тогда это еще внове было, чтобы музыка на причале, и родные, и речи. «Дед» тихо из толпы слинял, обнялся в сторонке с Веней — и ходу на главпочтамт. А Нина Петровна, жена его, и малый тогда еще Андрейка рысцой вдогонку — тятька от них сбегает! Веню тогда они не знали и объяснениями отца на ходу удовлетвориться, конечно, не могли. Они другое подумали: трехмесячные рейсы были еще в диковинку, случалось, что и в самом деле психика не выдерживала. «Дед» бежит зигзагом, качает его после моря, а те двое за ним и голосят на весь порт. Вене не до смеха было, стыдом заливался. А через полчаса «дед» вернулся, весь мокрый от пота, и, сияя, как начищенная рында, вручил Вене конверт с далеким новоржевским штемпелем.