Полутьма

Браун Эрик

После душа и еды ему полегчало, и он пошел в кабину управления. Тен Ли сидела перед иллюминатором в позе лотоса, воззрившись на потоки звезд.

Беннетт силился понять, изменилось ли что-нибудь в пространстве, окружавшем корабль. Ему показалось, что световые звездные потоки здесь не такие интенсивные, а их разноцветье чуть менее яркое. Хотя… трудно сказать. Звездолет по-прежнему еле слышно гудел на одной басовитой ноте, которая воспринималась скорее не на слух, а отдавалась в солнечном сплетении постоянной слабой вибрацией.

Тен

Ли увидела отражение Беннетта в иллюминаторе и, не поворачиваясь, бросила:

— Привет, Джошуа.

Казалось, прошло всего две минуты после их разговора в каюте. Беннетт Подумал, заговорит ли она о его отношениях с голограммой Эллы, и тут же напомнил себе, что для Тен Ли прошло уже два месяца. За это время у нее было о чем подумать, кроме него.

— Я время от времени проверяю, как там Мак, Джошуа.

— Ну и как он?

— Спит как младенец, — улыбнулась Тен Ли.

Она распрямила нога, встала и забралась на пилотское кресло.

— Мы одолели больше половины пухе к крою галактики, Джошуа.

— И как прошел полет?

— Спокойно. Я многое поняла. Медитация в космосе — отличная вещь. Она помогает лучше постичь суньяту.

— Рад за тебя, — пробормотал Беннетт. — Может, займемся проверкой?

Они на час погрузились в работу, зачитывая друг другу цифры и данные. Все шло по плану: звездолет не отклонился от курса, шел с небольшим опережением, и двигатели Шульманна-Диеринга работали а оптимальном режиме. Примерно через шесть недель корабль должен был войти в звездную систему G5/13.

Закончив проверку, Беннетт отпихнул от себя изогнутый в виде подковы пульт и потянулся.

— Тебе действительно не было здесь скучно одной, Тен Ли?

— С какой стати? — спросила она.

— Не знаю… Ты не чувствовала себя одинокой? Она покачала головой:

— Я никогда не чувствую себя одинокой, Джошуа. Одиночество — это одна из ваших странных западных концепций.

— И тебе никто не нужен?

— Я стараюсь жить так, чтобы ни от кого не зависеть.

Беннетт подумал о том, как часто одиночество душило его до полного остервенения, словно клаустрофобия. Он вспомнил свою жизнь после смерти Эллы, когда у него не было никого, кто бы вонял его и посочувствовал. Как только ему удалось выжить — и не сойти с ума?

Он взглянул на Тен Ли:

— Ладно, я тебя оставлю. До встречи через шесть недель.

Она не ответила. Ее взгляд был прикован к космической пустоте.

Беннетт пошел в свою каюту, сел на койку и посмотрел на модуль. Он немного поговорит с Эллой, потом несколько часов просто поспит, а потом уже отправится в криогенную камеру.

Он протянул руку и нажал на пластинку панели.

Элла лежала на полу каюты, глядя в потолок. На ней было светло-зеленый халат, который показался Беннетту смутно знакомым. Он с ужасом вспомнил, что это больничный халат.

— Джошуа, — тихо промолвила она.

— Что, Элла?

— Мне плохо.

Он ошеломленно

смотрел на нее. Элла была совсем не похожа на ту хорошенькую голограмму с личиком эльфа, которая обычно появлялась перед ним. Лицо ее было бледным и исхудалым, в огромных глазах плескалась боль.

— Джошуа, — сказала она снова со страхом в голосе.

— Вставай, Элла! Кончай эти фокусы!

В голове у Беннетта все смешалось. Модуль никогда раньше не выкидывал ничего подобного. Элла всегда излучала здоровье, энергию и оптимизм. И тут ему в глаза бросились ее волосы — редкие и спутанные, через которые просвечивала кожа.

Беннетт сполз с койки и уселся на поду рядом с ней. Больше всего на свете ему хотелось взять ее за руку и утешить. Но слова от наплыва чувств застряли в пересохшем горле.

— Я знаю, что со мной, Джошуа. Мы все не вечны, правда?

— Элла…

— Мне было хорошо с тобой. Тебе тоже, верно? Все эти наши разговоры… Твои рассказы про космос… И то, что ты взял меня с собой на день рождения… Это было здорово.

— Ты поправишься, Элла, вот увидишь! Ты поправишься!

Она вяло улыбнулась.

— Нет, Джошуа, — сказала она, не спуская с него глаз. — Мы все должны смириться со смертью — и своей, и наших близких.

Только теперь до него начало доходить. Он посмотрел на нее, пытаясь возразить.

— Скоро ты останешься один, Джош. Ты должен смириться с тем, что я уйду. Ты должен жить дальше.

Она улыбнулась и протянула ему руку. Беннетт тоже протянул ей свою. Кончики их пальцев встретились — но Беннетт ничего не почувствовал.

Худенькое тельце Эллы, равномерно вздымавшееся и опадавшее в такт дыханию, замерло. Рот открылся в последнем вздохе, голова упала набок.

Беннетт хотел было закричать от горя и злости, но не смог.

Он не сводил с нее глаз. Что-то возникало в воздухе вокруг недвижного образа Эллы. На глазах у Беннетта из пустоты появилась плюшевая розовая обивка, полированное красное дерево… Вскоре голограмма гроба скрыла от него смертельно бледное личико сестры.

А затем гроб с телом охватило яркое пламя. Оно вспыхнуло — и медленно угасло, не оставив после себя ничего.

Беннетт закрыл глаза. Он был настолько опустошен, что даже не мог заплакать. Его охватила злость на того трусливого юнца, который не нашел в себе сил сходить на похороны сестры.

Наконец он встал, не понимая, как ему теперь встретиться с Тен Ли и что сказать ей. Он вышел из каюты и пошел по коридору.

Тен Ли сидела в кабине управления в позе лотоса, вывернув грязные подошвы ног кверху и сложив указательный и большой пальцы рук в колечки. Ее открытые глаза были устремлены на него.

Беннетт прислонился к стене, сполз вниз и сел на корточки. Он чувствовал себя смертельно усталым, не способным ни на какие эмоции. Ему лишь хотелось понять, что выражает бесстрастный взгляд Тен Ли. Он пытался найти в нем хоть какие-то следы осуждения или сочувствия.