Покорение

Скотт Тереза

Пума со вздохом встал и покинул вигвам.

Кармен была удивлена. Что-то очень беспокоит его — это она точно поняла. Она догадывалась, что это связано с ней.

Пума шел по тропинке, пролегающей по берегу реки, тихо ступая своими мокасинами. Вышла луна, и серебряный свет чередовался с тенью. Пума был настороже, но ему было просто и легко в собственной стране.

Он задумчиво брел вдоль берега. Что же делать? Продолжать ухаживать за испанкой? Ее красота манила его. Да, она нужна ему. Но это не просто физическое влечение. Она испанка — и за этим многое стоит. Она из того племени завоевателей, которое

отняло у индейцев землю и убило многих его соплеменников. Хотел ли он, чтобы она жила на индейской земле, в его деревне?

Тут он остановился от внезапной мысли: о чем это он? Ведь он сам — полуиспанец. Он сам — из них, завоевателей. Он отрицательно потряс головой: нет, он воспитан индейцем. Апачем. Его мать — апач. В нем нет больше ничего испанского, все вытравлено.

И все же всю жизнь Пума соприкасался с испанцами. Он выучил их язык, по-видимому, это далось ему легче, чем большинству апачей. Он знал некоторые испанские обычаи. Он знал, что испанцы — прекрасные и жестокие воины. Он знал, что испанцы истово религиозны. И не все испанцы — дурные люди. К примеру, отец Кристобаль, который защищал его от майора Диего. Мигель Бака стал ему почти другом. И даже сам Диего — да, у него были хорошие качества. Он сделал все, чтобы сохранить всех своих людей в долгом и опасном переходе из Мехико. Нет, не все испанцы — плохие. Отчего же Пума чувствовал себя на распутье? Отчего ему казалось, что его испанская часть — это ошибка — то, чего в нем не должно быть? Мучительных мыслей становилось все больше. Происходило ли это от того, что его отец-испанец оставил его? Вспоминать об этом было больно. Годами Пума старался не думать о том, кто породил его. Он редко спрашивал у матери об отце. Ее мягкие и уклончивые ответы не устраивали его. Что-то мстительное в нем отталкивало саму мысль об отце, так же, как отец оттолкнул его.

У него осталось несколько ранних воспоминаний об отце. Позже Парящая В Небе рассказала ему, что его отец был изыскателем. Как-то раз, направляясь в горы Сангрэ де Кристо, он присоединился к племени, в котором жила девушка. Звали его Теодоро Мануэль де Сьерра, и он делал черные пометки на белой бумаге, описывая все, что видел. Он делал рисунки растений: некоторые были столь искусны, что Парящая В Небе легко узнавала их. Он расспрашивал об обычаях и жизни апачей. Но чтобы спрашивать, подумал только сейчас Пума, отец должен был знать язык апачей. Но эти мысли не принесли ему успокоения. Отец интересовался растениями, языком и жизнью апачей, но не был заинтересован в том, чтобы остаться со своей женой — и сыном. Когда Пуме исполнилось пять лет, его отец ушел, сказав, что хочет вернуться к своему народу. Он пошел на запад, там где горы переходили в равнину, и никогда уже не вернулся. Молодая вдова год оплакивала своего мужа, а затем, чтобы выжить среди апачей и защитить сына, приняла предложение Охотника, который взял ее в жены. Вдвоем они воспитывали сына. Пума любил и уважал своего отчима, но измена родного отца оставила в душе рану, которая так и не зажила.

Пума вздохнул: каким образом случайная любовь к испанке пробудила в нем полузабытые чувства?

Вдруг Пума заметил еще одну фигуру, одиноко сидящую и смотрящую на реку. Подойдя ближе, он узнал касика — Человека Который Слушает.

Старик, обернувшись, молча показал ему, чтобы Пума приблизился. Некоторое время они вдвоем слушали звук воды. Потом старик заговорил:

— Ты не рассказал мне, что случилось.

— Да. — Пума вздохнул. Ему не хотелось

и сейчас говорить об этом. Он предпочел бы молчать и слушать голос реки. И думать. Но, возможно, это и есть то место, где следует рассказать все.

— Я был продан команчам.

Человек Который Слушает кивнул, и Пума подумал, что касик уже обо всем знает. Ведь Птичка Порхающая В Пиниях знает.

— Команчи продали меня мексиканцам. Я провел год в мексиканской тюрьме.

Пума говорил быстро, торопясь преодолеть неприятную тему. Но лицо его вспыхнуло, а кулаки сжались от гнева. Ему было неприятно, что касик узнает, что с ним произошло.

— И это сделал мой сын, — голос касика был беспомощным.

— Да. — Пума почувствовал облегчение.

Некоторое время касик смотрел на реку, потом добавил:

— У меня больше нет сына.

Пума промолчал: он сочувствовал касику. Он знал, что тому нелегко было принять то, что случилось с его сыном.

— Вы наказали его на четыре года, не на вечность.

Старик посмотрел на Пуму:

— Это верно. Но тот человек, который покинул нас, полный ненависти, злобы и зависти, тот, кто хотел убить тебя, — не мой сын. Человек, продавший тебя команчам, это не мой сын. — Человек Который Слушает, покачал головой. — Он больше не тот юноша, которого я воспитал в своем вигваме. Что-то с ним случилось. Что-то повернулось в нем и взрастило ненависть.

Пума подумал и ответил:

— Он хотел стать касиком.

Каждый среди апачей знал об этом.

— Это правда, — согласился касик. — Но куда бы он повел народ? Я не мог согласиться, чтобы он стал касиком. Я должен передать народ Мудрому вождю, я не могу поддаться своей отцовской любви. Мой сын стал бы плохим вождем.

Это было правдой, если уж собственный отец отказал Злому в мудрости. Пума мог понять горечь отца. Потом он вспомнил время своего рабства и снова зажегся неприязнью.

— Из тебя получится хороший вождь нашему народу, — добавил касик.

Значит, Злой говорил правду, когда сказал, что его отец предпочел Пуму собственному сыну. Пума возликовал: несмотря на присутствие в нем испанской крови, его народ хочет видеть его касиком. Это была высшая честь для мужчины, которая возлагала на него ответственность и требовала мудрости.

— Ты пока еще молод, — сказал Человек Который Слушает. — Я не говорю, что ты уже готов к этому. Но ты станешь достойным этого.

Пума покачал головой:

— Я даже еще не обзавелся собственной семьей.

— Испанская женщина?

— Да.

Человек Который Слушает, спокойно сказал:

— Ну, что ж, это тяжело, когда человек не несет мира сам в себе. Но когда ты победишь свои сомнения, тогда ты станешь вождем.

Пума был потрясен. Откуда ему все известно? Может быть, касик — просто наблюдательный человек? Пума надеялся, что это именно так, а не иначе.

— А что, если победит испанская сторона меня самого? — нерешительно спросил Пума. — Испанская женщина сильна, я чувствую, как она зовет меня в свою жизнь.

Человек Который Слушает, покачал головой:

— То, что ты слышишь, это твой собственный голос, твоя собственная сила. Она идет изнутри тебя. — Он повернулся и пристально посмотрел на Пуму черными глазами. — Пока ты не придашь женщине свою силу, она не может быть сильна.

— Я нуждаюсь в силе.

— Да.

— Но как? Как мне сберечь свою силу?

Если бы касик сказал: оставь испанку, Пума бы так и сделал.

— Отдай ее. — Были слова касика.