Покаяние
Шрифт:
КОЧУБЕЙ. Как же ты это мог Библию на иврите читать?
ГОЦЛИБЕРДАН. Очень просто, блядь. На курсах Гёры Фишбрухта. Одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Зима. Зима у нас вечно. Метро «Водный стадион». Улица Авангардная. Я тогда в Израиль отваливать собирался. Спал и видел этот Израиль. Отец путеводитель польский достал – по святым местам. Так я с этим путеводителем чуть ли не трахался. Всё знал. Храм гроба Господня, Назарет, Кана Галилейская. Вода – в вино. Гора блаженств, еби её в душу. А Гёра, сучёныш, по десятке за урок брал. У нас была группа. Пять человек. По полтиннику в неделю с нас только сшибал. А таких групп у него было штуки четыре. Двести
КОЧУБЕЙ. Я первый раз слышу, что ты хотел уезжать в Израиль.
ГОЦЛИБЕРДАН. Не срослось. Хотел. Но тут маза подвернулась – стать секретарем комитета комсомола экономфака. Так и пошло.
КОЧУБЕЙ. Пошло. Точно. Ты пришел к нам в лабораторию из комитета комсомола.
ГОЦЛИБЕРДАН. Да. И стал твоим денщиком. Выносил восемь лет твои помои. Помнишь, как тебе тощая аспиранточка из тринадцатого отдела понравилась, так ты нажрался вермута и заблевал диван у профэссора? И я тогда срочно бегал, чтобы до утра диван заменить. Этот ебаный диван искал по всей Москве, потом грузчиков. Пьяных грузчиков. Потому что трезвых грузчиков тогда не существовало в природе. Помнишь?
КОЧУБЕЙ. Что я должен помнить, Гоц?
ГОЦЛИБЕРДАН. Всё. Ты всё должен помнить. Ты наш бог-отец. А бог-отец не может ничего забывать. Если бог-отец что-то забудет, на кого же тогда надеяться? Помнишь, как я тебе гондоны покупал для южных командировок?
КОЧУБЕЙ. Как ты сказал это слово?
ГОЦЛИБЕРДАН. Г-о-н-д-о-н-ы! Второе о. А не а, как думают некоторые. Я русскую письменность знаю хорошо. Помнишь твой первый визит в Молдавию. Кишинев. Коньяк. И тёлки. Много – тёлок. Ты еще очень переживал, как там жена твоя мёрзнет на совминовской даче. А я пока гондонами занимался. Я-то знал – триста грамм, и ты уже не откажешься.
КОЧУБЕЙ. Чего триста грамм?
ГОЦЛИБЕРДАН. Всё равно чего. Ну, коньяка молдавского, например. Пойло жуткое. Но на потенцию влияет положительно. Особенно если с похмелья. Молдаване тогда расстарались. Был декабрь, помнишь? Советский Союз уже распустили. Но окончательно еще ничего не поняли.
КОЧУБЕЙ. Не поняли?
ГОЦЛИБЕРДАН. А помнишь, как мы с тобой Онкоцентр отключали? Забыл?
КОЧУБЕЙ. Мы с тобой ничего такого не отключали. Это точно.
ГОЦЛИБЕРДАН. Точно? Точно! Я тебе расскажу заново. Чтобы ты записал на память, в случае чего. Ноябрь девяносто второго. Ельцин тебя на хуй вытащил на какое-то заседалово с врачами. Академия медицинских наук или такая же другая хуйня. И там врачи тебя замочили. А особенно старался академик Кадышев, директор Онкоцентра. Он просто вопил, что правительство Кочубея, блядский ужас, всю медицину развалило, и нам теперь сто лет не подняться.
КОЧУБЕЙ. Я не хотел, чтобы мы поднимались сто лет. Я думал совсем о другом.
ГОЦЛИБЕРДАН. Когда Кадышев выступал, Ельцин ухмыльнулся. Он услышал этого мудака. А ты – ты увидел, как он услышал. И когда мы вернулись, ты велел мне срочно связаться со всеми службами и проверить, сколько Онкоцентр должен. По налогам, за тепло, за газ и всё прочее. И если есть просроченные долги – от всего отключать на хуй. И счета – арестовать до единого. Помнишь?
Молчание.
Ты
Молчание.
А ты помнишь, что было потом? Помнишь?
Молчание.
Там, в Онкоцентре лежала жена какого-то гэбэшного генерала. Нет, не какого-то. А очень большого генерала. Генерал-полковника, который охранял тёщу Ельцина. И тестя его охранял. И еще любимую любовницу на Чистых прудах. Помнишь? Генерал дозвонился Ельцину и пожаловался: мол, все от рака груди и так помираем, а нам еще свет вырубают. И Ельцин тебя с постели поднял. В полпервого ночи. Помнишь?
КОЧУБЕЙ. Я еще не спал. И не ложился даже. Я только что распечатал бутылку «Наири». С чёрной этикеткой. Мне друг премьер прислал из Еревана.
ГОЦЛИБЕРДАН. Вот видишь – из Еревана! Да ты дёргался, как паяц на ниточках. Ельцин тебе – какого хуя, блядь, отключили главное лечебное учреждение? А ты ему, голосочком молоденькой козочки, – не могу знать, Борис Николаич, сейчас же всё исправим.
КОЧУБЕЙ. Как же ты это рассказываешь?! Ты не слышал этого разговора. Ты не мог его слышать.
ГОЦЛИБЕРДАН. В прямом эфире – не слышал. А в записи – очень даже слышал. Ты думаешь, этого разговора уже не существует?! Дудки, блядь. Разговоры не исчезают. Они все в базе данных. В базе данных у Господа нашего, как сказал бы аферист Сирин, Царствие ему небесное.
Пауза.
Кто-то поёт.
КОЧУБЕЙ. Но я…
ГОЦЛИБЕРДАН. Что ты? Ты позвонил мне. И велел срочно прибыть к тебе на дачу. А я жил-то тогда – в городе. На проспекте Ёбаных Ударников. В двушке обычной. И машины у меня своей – не было. А казённую ты прислать не догадался, товарищ фельдмаршал. И я пёрся ночью на такси, да на каком такси – на стрёмном частнике, азере бородатом, на раздолбанной шестёрке, за тыщу рублей в один конец. Помнишь, какая была инфляция.
КОЧУБЕЙ. Помню. Мы ее победили. Кажется.
ГОЦЛИБЕРДАН. Я выгрузили тогда у ворот твой дачи. И в дикий колотун, минус двадцать три или двадцать четыре, твоя охрана меня минут десять за воротами держала. Что надо, блядь, проверить, ждет Игорь Тамерланыч гостей в такое время суток или не ждёт. Там в лесу волки выли, а им бы всё проверять. Чтоб чужой человек, не дай Бог, в лицо самому Игорь Тамерланычу больным воздухом не надышал.
КОЧУБЕЙ. Охрана мне не подчинялась. У них свои порядки, ты же знаешь.