Похитители душ

Покровская Ольга Анатольевна

Алексей Иванович слушал Максима вполуха. Еще утром он азартно мечтал, как посрамит черствую жену. Тогда ему казалось, что он справится с любым недугом, но сейчас его словно огрели по голове, и он смотрел застывшим взглядом на пасторали старой Москвы, понимая, что жизнь кончена, и все в его душе рвалось, протестуя против приговора. Его самовлюбленное подсознание всегда считало, что жизнь будет долгой. Теперь эта уверенность была растоптана, мечты похерены, и оказалось, что жизни вообще не будет – никакой.

Он непереносимо стыдился за глупую веру, будто излечение снизойдет на него, как манна небесная, стоит ему явиться в Москву.

Этот стыд казался мизерным рядом с гробовой тенью, но Алексей Иванович абсурдно комплексовал, что перед смертью станет посмешищем для близких. До него почти не долетали Максимовы доводы, что необходимый алгоритм осваивают тысячи его товарищей по несчастью, и что жизнь стоит борьбы. Убитый Алексей Иванович твердо знал, что он ничего не сделает, и это позорное знание убивало его заранее.

Максим, наблюдая несчастного горемыку, плюнул и решил: будь, что будет. Понадеявшись, что квартирный хозяин не заметит тихого мужичка, он позвал больного к себе, а Алексей Иванович отозвался в пространство, точно эхо:

– Я раковый… говорят, зараза.

– Это суеверие, – Максим, вспомнил, как недоумевал при виде распухшей бабушкиной сестры. – Давно б уж эпидемия была.

Они поднялись в захламленную квартиру с ободранным паркетом и заплесневелым потолком. Хозяина не было, и осмелевший Максим распахнул дверь в комнату, где кроме кушетки и сохлых былинок в цветочных горшках были лишь стеллажи, забитые книгами. Ловкий Егор с месяц назад он устроил разведывательный рейд и перезнакомился с кучей бывших сотрудников, включая рехнувшегося деда, который нуждался в деньгах и потому пустил постояльца в разоренную халупу.

Комната выглядела, как библиотечный склад посреди хлева, но Алексей Иванович готовился к ночевке на вокзале, и решил, что он попал в райские кущи.

Медленно приходил вечер. Алексей Иванович отказался от трапезы. Максим распотрошил свою посылку и ужинал один, лишь изредка косясь на стеклянные глаза гостя. Его злила эта вселенская скорбь, и он тормошил Алексея Ивановича, бормоча, что не все потеряно. Что даже, если нет денег, в Москве нетрудно подработать, а с допуском по электробезопасности – ему пришло на ум объявление перед отделом кадров – это совсем просто. Услышав знакомое слово «электробезопасность» Алексей Иванович схватился за сердце, и Максим побежал искать у хозяина валидол или какие-нибудь капли.

Он перебрал буфетные ящики, обшарил полки из горбатой фанеры, но обнаружил лишь пакеты с крупой и ржавые консервные банки. Поневоле осмелев, он сунул голову в хозяйскую комнату. Замер от удивления и позвал Алексея Ивановича, рассчитывая, что тот забудет про больное сердце:

– Погляди, что творится… а ты говоришь, зараза.

Солнце уже село, и в комнате призрачно фосфоресцировали стекляшки, стоящие в шкафу: бутылки, вазочка, граненый стакан.

– В их институте делали, – приговаривал Максим, перелопачивая пузырьки в горке. – Бог знает, как это все фонит.

Пока он искал сердечные капли, Алексей Иванович, держась за грудь, рассматривал фотографии на книжной полке.

– Который хозяин? – простонал он, а Максим ткнул пальцем в фотографию с тремя мужчинами в типичных советских костюмах.

Молодого хозяина с очень деревенской, очень славянской физиономией окружали двое. Один – мощный кавказец с носом в пол-лица, второй – бледная немощь с дистрофической шеей, болтающейся в рубашечном вороте, как карандаш в стакане. Схватив пузырек,

Максим потянул за собой Алексея Ивановича. В комнате воришки закрыли дверь и раскупорили добычу. Дозатор на убогом пузырьке не работал, и Максим вытянул его зубами, морщась от горечи.

– Лей! – выдохнул Алексей Иванович, и Максим затряс пузырьком, не замечая, куда летят капли. Как быть, если Алексею Ивановичу станет плохо, он, попавший, как кур в ощип, не представлял – наверное, «Скорую». Но полис? Немосковская прописка? Рак, проходящий по особой медицинской категории? Он уже проклял себя за дурацкую благотворительность.

Запахло ментолом. Алексей Иванович проглотил лекарство. Максим выдохнул, что все обойдется, но клацнул замок, явился хозяин и словно что-то почуял. Максим давно не помнил его таким беспокойным. Поскуливая, он бродил между кухней и туалетом; потом шумел водой в ванной и бессвязно выкрикивал:

– Сволочи, воры, растащили страну! Пенсия – позор для государства… посадить сытые хари на хлеб и воду! Устроили бардак!

Потом он гремел посудой и, когда убрался к себе, Алексея Ивановича уже отпустило.

– Резкий дед, – он улыбнулся через силу. – Еще неизвестно, кому хреново.

Приступ отчаяния прошел, и Алексей Иванович запретил себе, пока руки-ноги еще целы, оплакивать судьбу. Его жизнь, пусть несостоявшаяся, далеко не закончилась.

Он устроился на полу, подстелив под себя две ветровки. В аскетичной комнате, изобиловавшей книгами, не было лишнего текстиля, но Максим порылся в ларе под кушеткой и нашел подушку. Когда погасили лампочку, хозяин в коридоре еще самозабвенно скреб по полу тапками, а из-под двери пробивался свет.

Алексею Ивановичу не спалось. Он не выдержал и спросил у Максима:

– Слышишь… а тебе приходилось помирать?

– Я тонул, – отозвался Максим с дивана. – С «тарзанки» свалился.

– Страшно было? – спросил Алексей Иванович.

– Не помню, – сказал Максим тихо. – Помню, что вода была зеленая. И мутная.

Алексей Иванович вздохнул и вытянул к плинтусу затекшие ноги, пытаясь поудобнее устроиться на жестком полу.

VIII

Он еще долго ерзал и не мог заснуть, мучительно думая о жене, которой гордился все тридцать лет, пока они жили вместе. В юности у Милы было приятное личико с носом-пуговкой. После родов она превратилась в бесформенную тетку, но приятели все равно завидовали Алексею Ивановичу, несмотря на Милину непрезентабельную внешность. В Миле был несгибаемый стержень, и на ней, работящей и легкой на подъем, держался весь дом. Со школы она тянула лямку на строительной базе, куда ее пристроил дядя. В девяностых это был свинарник, раздираемый дикими нравами, а Мила – единственная из товарок – прошла через эту безвременную муть, не запачкавшись, и Алексей Иванович это ценил.

Она летела по жизни беспечно, и Алексей Иванович услышал звоночек, когда дети разбежались из родительского дома, будто кто-то гнал их палкой. Сын ушел к вздорной бабе, которую Алексей Иванович не выносил, а дочь уехала в общагу чужого города. Сейчас же Алексея Ивановича накрыл не звонок, а удар колокола. Он с обидой понял, что после его смерти жена пойдет дальше с улыбкой, не замечая потери.

Он не взял с собой денег на дорогу, но ему странно претило обращаться к Миле, и он изыскивал возможности, перебирая родственников и друзей.