Похищение чародея

Булычев Кир

— Ничего, — успокоил его Грушев. — Ради революции можно и пострадать. Дурного мы вам не сделаем. А как кинооператоры и журналистская сволочь отойдут подальше, отпустим.

Последний тюк с листовками Декрета о земле опустился на броневую палубу.

— Снаряды привезли? — спросил Грушев у капитана.

— Все сделано.

— Где лот и причиндалы?

— В шлюпке, все приготовлено. Как только выйдем к Балтийскому заводу, созовем судовой комитет, и я… — тут капитан сдержанно вздохнул, — тут я откажусь вести крейсер дальше.

Под предлогом мелководья. И тогда вам придется на шлюпке выйти лотом промерить, вернуться и сообщить команде, что я… ну, в общем, что я антисоветский элемент.

— Контра, — вежливо поправил капитана Грушев.

— Эта самая. Вы в шлюпку сядете, плащ не забудьте — дождик.

— Нельзя — с вертолета телекамеры будут снимать.

«Аврора» дала длинный сигнал. На клотик вполз красный флаг. Крейсер восстал.

Прогулочный трамвай с интуристами некоторое время следовал за легендарным крейсером вверх по Неве, потом отстал — туристов повезли осматривать Кировский стадион.

Грушев заглянул в каптерку — взял у артельщика пачку сигарет. Он волновался. Тут же разодрал пачку и закурил. Именно в этот момент в каптерку ворвался матрос и крикнул, как положено:

— Измена! Капитан, мать его, не хочет дальше крейсер вести!

Грушев молнией взлетел на мостик. Капитан стоял, полузакрыв глаза, и рука его твердо лежала на машинном телеграфе. Стрелка телеграфа замерла на «самом малом».

— Что делаешь, капитан? — входя в роль, закричал Грушев. — Что делаешь, сволочь? Там наши товарищи гибнут!

От неожиданной ярости Грушева на мостике наступила гробовая тишина. И все услышали, как со стороны города доносятся частые выстрелы.

— Не могу, — ответил капитан. — Не могу быть предателем. Ведите крейсер. Глубины должны быть нормальными. Я вам как ветеран партии обещаю.

Грушев сделал вид, что не расслышал этого малодушного монолога.

— Сам пойду на шлюпке, — сказал он. — Промерим глубины. Судовой комитет берет власть в свои руки.

— Да я сам согласен, — упорствовал капитан. — Я же член партии с двадцать девятого года!

— Дура! — прошептал Грушев, когда матросы уводили капитана. — Дура, тебя же не посадят.

— Это как знать, — ответил капитан.

Телевизионный глазок, спрятанный в углу штурманской, неуверенно замигал. В эти минуты передача с «Авроры» была прервана.

Грушев молодецки вскочил в шлюпку. Гребцы уже сидели на банках и только ждали сигнала, чтобы рвануться вверх по течению.

— Вперед! — сказал Грушев. — Умрем, но исторический залп произведем!

Вертолет телевидения спустился совсем низко и снимал Грушева крупным планом.

— Лот давайте, — сказал Грушев. — Лот где?

— А черт его знает! — растерянно произнес рулевой. — Вроде только что здесь был.

— Что-о-о?

— Не знаю. Может, забыли в суматохе.

— Так как же мы промеры сделаем?

— А вы не волнуйтесь, товарищ Грушев, — сказал один

из гребцов. Грушев его знал в лицо — гребец работал в районном отделе комитета. — Мы же так, для видимости…

— Точно, — добавил рулевой. — Сделайте вид, что опускаете. Только поскорее — с вертолета вроде бы машут. Им все равно в дожде не разглядеть.

Грушев наклонился над бортом и сделал вид, что опускает в воду веревку. Он не знал, каким бывает лот, но вернее всего — это и есть веревка. Серые волны плескались у самой руки. Над Ленинградом поднималось дождливое утро — седьмого ноября 1967 года.

— Ну, хватит, что ли?

— Хватит, — согласился Грушев. Его вдруг охватило разочарование. Главная часть роли была уже сыграна. В дальнейших событиях ему отводилась подчиненная роль. Для Грушева праздник кончился. Но секретарь райкома умел держать себя в руках.

— Заворачивай, — сказал он. — Пошли к Зимнему.

Через пять минут шлюпка причалила к борту. Машины крейсера заурчали, и он двинулся вверх по реке. Еще через пять-десять метров он сел на мель.

10

Заседание Временного правительства прервалось под утро. Керенский снял парик и вышел в коридор, вытирая им лоб. Свет юпитеров в зале заседаний был неприятен не только яркостью, но и тем, что превращал зал в баню.

Министры поспешили вниз, в буфет, операторы выключили свет и отвезли камеры по углам, а затем отправились по домам.

Керенский нашел Зоею дремлющей на диванчике. Во сне Зося показалась премьеру совсем девочкой, тоненькой и беззащитной. И черная куртка с черепом и костями на рукаве только подчеркивала ее беззащитность. Керенский надел парик и, нагнувшись, тихо и нежно поцеловал Зоею в лоб.

Зося почувствовала прикосновение запекшихся после долгих речей губ и открыла глаза. Глаза ее в полутьме были почти черными и совершенно бездонными.

— Это ты, Саша? — спросила она тихо и чуть хрипловато.

Керенский чуть было не возразил, но тут же вспомнил, что он не Яманидзе и не Нодар. Он — Александр.

— Ты так красиво спала, — сказал Керенский.

— Ой, не говори чепухи. Я страшная, как собака.

Керенский присел рядом на диванчик.

— Не вставай, — сказал он. — Еще есть время. Утро не наступило.

— Да, ты слышал? — спросила Зося, чуть отодвигаясь от Нодара. — Оказывается, в самом деле Эрмитажу грозит опасность.

— Колобок докладывал об обстановке на совете министров, — сказал Керенский. — Ничего страшного. Мы созвонились со Смольным — во всех наступающих частях будет проведен инструктаж. Очевидно, кое-кто без злого умысла слишком буквально понял свою задачу.

— Значит, ты полагаешь, ничего страшного?

— Самое страшное, — сказал Керенский, наклонившись к самой щеке Зоей, — самое страшное, что через час-два нам надо будет уже быть на своих местах, а что дальше… никто не знает.