Похищение чародея
Шрифт:
Автобусы «Интуриста», замаскированные под конки, стояли на господствующих местах, и оттуда очередями вспыхивали блицы.
Черносотенцы в условленном месте схватили киргиза, замаскированного под еврейского раввина, и откровенно издевались над ним, не причиняя, как и было указано, еврею телесных повреждений.
Зажглись многочисленные огни в бывших железнодорожных кассах, а ныне Государственной Думе. В окнах мелькали фигуры депутатов, принадлежащих различным фракциям. Депутаты взмахивали руками, и репродукторы, включенные на несколько
Слышались удары тяжелых орудий. Части генерала Краснова рвались к Питеру, но остановились, бессильные, по знаку сержанта ГАИ перед Пулковскими высотами.
Беспокойство ощущалось и в Зимнем дворце. В пять уехали последние автопогрузчики и самосвалы, отделив Эрмитаж от площади кое-как скрепленной баррикадой, сооруженной из пустой тары, контейнеров, металлолома, выбракованных бревен и длинных прутьев арматуры, превративших баррикаду в подобие длинного дикобраза.
На баррикадах выстроились пулеметы и три пушки без замков, привезенные из Артиллерийского музея. Но в промежутках между стеной дворца и баррикадой было пока пусто.
Девушки — секретарши, искусствоведы, уборшицы и экскурсоводы Эрмитажа примеряли форму. В углу египетского зала Раиса Семеновна установила швейную машинку и подгоняла, несмотря на строгое указание Антипенко, шинели и куртки по росту женщинам из ударного батальона смерти. В буфете стояла очередь за кефиром и черным кофе. Ночевать придется в Эрмитаже, и завтра еще предстоит трудный день.
Антипенко распоряжался установкой раскладушек в глав-. ном вестибюле. Раскладушек не хватало, потому что они в эту ночь требовались не только в гнезде контрреволюции.
Зося, уже одетая в черную блестящую куртку с черепом на рукаве, — она вынуждена была признать, что эта форма ей идет, — сидела на подоконнике с премьером Временного правительства. Они пили черный кофе и негромко разговаривали.
— Мне так приятно, что вы меня понимаете, — сказал Керенский. — Меня редко понимают женщины.
Керенский, сказав это, опустил глаза, и взгляд его случайно упал на стройное сухое колено Зоей. Керенский вздохнул. Зося, инстинктивно почувствовав, что в ее туалете нелады, попыталась натянуть мини-юбку на колено, но ничего из этого не вышло.
— Я женат уже восемь лет, — вздохнул Керенский и оправил парик. — Моя жена, Рита, оказалась очень ограниченной женщиной.
— Не надо так, — сказала Зося. — Я уверена, что ваша жена — милая и добрая женщина. Ей так же несладко с вами, как и вам с нею.
— Вы опять правы, совершенно правы, — вспыхнул Керенский. — Во всем виноват только я.
По коридору прошел Колобок. Он сгибался под тяжестью ящика. Второй такой же ящик тащил за ним Симеонов.
— Что у вас такое, ребята? — спросила Зося.
— Ничего особенного.
— Боря наш вождь. В смысле — сегодня он командует юнкерами. Вас арестуют?
— Нет, — ответил Керенский. — В последний момент мне удастся убежать. Переодевшись медсестрой.
— Очень интересно, — сказала Зося. — Вы смотрели «Мужчину и женщину»?
— Нет. Что это?
— Картина о настоящей, чистой любви, французская.
Владимир Ильич Ленин обогнал товарища Ярхо и первым подошел к двери подъезда. Давно не мытое стекло было серым, в подтеках от ноябрьских дождей.
— Кажется, казаков не видно, — сказал Ленин.
— И юнкеров тоже нет.
Ленин поправил повязку, скрывавшую половину липа, и надвинул кепку пониже на рыжий парик. Наверху хлопнула дверь. Телевизионная камера на площадке второго этажа стрекотала приглушенно, и в полутьме фигуры операторов казались привидениями.
— Пойдемте, товарищ Ильич, — сказал Ярхо, имитируя эстонский акцент. — В Смольном нас ждут.
— Да, уже пора.
Владимир Ильич осторожно распахнул дверь, и этот исторический жест моментально повторился миллионократно на экранах всех телевизоров Советского Союза и телевизоров прогрессивных европейских стран, включенных в систему Интервидения.
Холодная дождливая ночь схватила путников и понесла их к мосту, к Неве, к опасности и славе. Ярхо шагал впереди. Его широкие шаги были уверенны, но осторожны. Ленин шагал сзади. Повязка мешала ему смотреть и быстро намокла, отчего казалось, что к щеке приторочена мокрая тяжелая подушка.
Поздние зрители теснились на тротуарах, и шепот: «Идет!» перекатывался вперед, забегая за несколько кварталов.
Знакомая по книгам и кинофильмам фигура вождя в длинном узком пальто с бархатным черным воротником, в рабочей кепке и с подвязанной щекой — вождя, идущего взять в свои руки руководство восстанием, — ставила все на свои места.
Нарушая все правила мероприятия, путников обогнала телевизионная машина с вращающимся локатором на крыше. Она была кое-как замаскирована под катафалк, и цилиндры операторов и режиссера зловеще покачивались над темной улицей.
Длинное рыло камеры, высунувшееся с тылу катафалка, в последний раз дало на экраны крупным планом лицо Ленина. Зная, что его снимают, Владимир Ильич старался унять дрожь в плечах. Дождь пронизывал его до костей, и казалось, что ледяные капли стекали по печени. Заныл зуб. Еще позавчера жена настойчиво рекомендовала сходить к зубному, но в поликлинике ВТО запись была только на три дня вперед.
Ярхо отряхнулся и закурил, прикрывая огонек от ветра широкими ладонями.
— Спрячьте пачку, — сказал Ленин. — Кто пятьдесят лет назад курил «Беломор»?
— Нас не снимают, — сказал Ярхо. Он говорил уже без эстонского акцента. — Они поехали к вокзалу. Там сейчас начнутся бои.
— Прибавим шагу, — сказал Ленин. — А то разведут мосты.
— Нет. Сегодня ночью их держат путиловцы. Красная гвардия.
— Во сколько нам надо быть в Смольном?
— Пока есть время. Неплохо бы зайти куда-нибудь согреться.