Похищение чародея
Шрифт:
Зосе показалось, что из глаз Саши вылетели две молнии и поразили на месте министров.
— Граждане свободной России! Революция в опасности!
Пораженные силой, изливавшейся от Керенского, Милюков и Гучков бросились к двери. Они спешили получить оружие.
Вернулся Извицкий.
— Несладко там, на площади. По-моему, они откуда-то откопали «катюшу».
— Давай быстро, ищи Царское Село.
Колобок подошел к окну. В самом деле, от Невского медленно ехала, окруженная солдатами и матросами, старая «катюша». Видно, осаждающие взяли ее в Артиллерийском музее.
— Всем
Дежурный юнкер побежал выполнять приказание, а Колобок остался стоять у окна, одним ухом прислушиваясь к настойчивым призывам Извицкого о помощи. Вокруг «катюши» между тем разворачивалась какая-то свалка. Сначала Колобок подумал, что откуда-то пришла помощь Зимнему, но тут же понял, в чем дело: это были кинооператоры. «Катюша» нарушала им весь антураж. Операторы требовали убрать «катюшу» с площади и продолжать штурм средствами семнадцатого года.
Колобок не видел деталей и подробностей — только мелькали руки, и даже девятикратный морской бинокль, случайно оказавшийся в зале заседаний, не мог помочь. И Колобок только угадал, что свалка закончилась тем, что «катюша», поврежденная, но еще боеспособная, снова двинулась вперед.
Защитники дворца не знали, что в свалке у «катюши» полегли основные кадры кино и телевидения. С этого момента репортаж с Дворцовой прекратился.
В 13.30 Зимний установил связь с батальонами генерала Краснова. Это случилось через несколько минут после того, как ударный батальон Зоей в неполном составе отчаянным броском прорвался к «катюше» и вывел ее из строя. Батальон потерял тридцать четыре человека убитыми, ранеными и уведенными путиловцами в плен на поругание. Зося, раненная в руку и голову, лежала на раскладушке в переполненном лазарете. Рядом, закрыв глаза, потихоньку стонал министр Милюков. Он проявил храбрость, туша пожар на третьем этаже от попадания снаряда «катюши».
Зимний держался…
— Зимний? — удивился генерал Краснов. — Вы еще держитесь? До меня дошли слухи, что штурм начался на рассвете. Я уж думал сворачивать наступление. А то трудно удержать моих мальчиков. Они вошли в раж и еще немного — в самом деле прорвутся к Ленинграду.
— Планы изменились, — сказал Керенский. — Властью Временного правительства приказываю немедленно двинуть вперед все ваши части. Революция в опасности!
— Да, но у меня нет указаний из обкома.
— Дело сейчас не только в указаниях. У нас половина личного состава — раненые и убитые. Патроны кончаются. И без шуток! Если вы генерал Краснов, то выполняйте свой долг. Вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы прорваться к нам.
— Да я не Краснов, — сказал генерал. — Моя настоящая фамилия Перепелкин. Я преподаю химию и обществоведение.
— Тем более. Тогда я повторяю: товарищ Перепелкин, забудьте о том, что вы Перепелкин. Вы сейчас — Краснов, и от вас зависит судьба революции.
— Ничего не понимаю, — сказал Краснов.
— И нечего понимать. Подчиняйтесь.
— Слушаюсь, — сказал Краснов.
— Проверю
Керенский бросил трубку и уже привычно отер париком пот со лба. Зазвонил телефон.
— Говорит Викжель. Мы еще держим Московский вокзал.
— А мы держим Зимний, — ответил Колобок.
— Нам бы подкинуть подкрепление.
— Не можем. Защищайтесь сами.
Керенский потуже натянул парик и спросил у Колобка:
— Интересно, как там Государственная Дума?
— Никаких сведений.
— Не послать ли нам разведку? — спросил Керенский. — Мы же не знаем, что творится в Петрограде. Может быть, положение еще не плохо. Может быть, где-нибудь еще есть порядок?
— А кого послать?
— Симеонов пойдет. Верный человек.
Керенский нахмурился.
— Где-то здесь должен крутиться наш Розенталь.
— Какой еще Розенталь?
— Он отвечает за нас, за Временное правительство. Довольно деятельный мужичок.
— А где он прячется?
— Знаю где, — сказал Гучков. — Он санитаром у нас в госпитале.
— А ну-ка, кликни его.
…Керенский проводил разведгруппу до самых боковых дверей, выходящих на Летнюю канавку. Розенталь и Симеонов, одетые солдатами, в высоких потрепанных папахах, неловко замялись перед дверью, пока пожилой юнкер из хозуправления перебирал ключи, отыскивая подходящий.
— Ну, во имя свободы! — сказал Керенский. — Попытайтесь пробраться в Смольный, может быть, в обком. Главное, это касается вас, Симеонов, побывайте в Государственной Думе.
— Ясно, — сказал Симеонов. Он почему-то завязал один глаз черной, сомнительной чистоты повязкой. — Постараемся.
— У меня большие связи в Думе и обкоме, — сказал Розенталь. — Все будет в порядке.
Розенталь первым проскользнул на улицу. Симеонов раздвинул створки двери объемистыми плечами, последовал за ним.
— Сбегут, — сказал юнкер с ключами. — Обязательно сбегут. Особенно этот шустренький.
— Мы вынуждены идти на риск. Людей мало.
Керенский поднялся в госпиталь.
Зося не спала. Она узнала его по походке и сама удивилась, как много успела узнать об этом человеке за одни сутки.
— Как тебе? — спросил Керенский, присаживаясь на кончик раскладушки.
— Не опрокинь меня, — постаралась улыбнуться Зося. — А вдруг я останусь калекой?
— Не говори глупостей, — сказал Керенский. — В новой России будет много хороших врачей. И все они будут счастливы поставить тебя на ноги.
— Ради тебя?
— Ради тебя самой. Твое имя напишут золотыми буквами…
— Кончай, Саша, без громких слов. Все это кончится строгачом. Если не хуже.
В два часа Коган собрался было пойти пообедать, но Грот его отговорил.
— На улице все время скачут какие-то казаки и анархисты. Я пытался добежать до угла купить сигарет, но не смог. Они шли с черным знаменем.
— Казаки?
— Нет, анархисты. И еще они кричали: «Да здравствует Учредительное собрание!»