Похищение чародея

Булычев Кир

Через десять минут в комнате отдела Дальнего Востока собрались десять сотрудников Эрмитажа. Колобок сел на исцарапанный поколениями кандидатов и докторов письменный стол, отодвинул в сторону ножны от самурайского меча и сказал:

— Товарищи, я собрал вас, вы сами догадываетесь, почему. Сейчас я был у Антипенко, и старый хрен дал понять, что милиции на площади не будет.

Колобок блеснул очками, и взгляд его приобрел суворовскую пронзительность. Остальные молчали.

— Не поняли? Объясню. Через два дня — штурм Зимнего. Известно всем? Штурмовать

выделены Кировский завод, сводная колонна обкома комсомола, группа персональных пенсионеров и другие организации. Если не будет милиции, штурмующие могут увлечься. И ворваться в эти стены…

Мертвая тишина воцарилась в комнате отдела Дальнего Востока.

— Баррикады наши сделаны на живую нитку. Только для кинооператоров. Пушки — без замков, из Артиллерийского музея. Наши винтовки ушли на Ближний Восток. Чем мы задержим…

— Постой, Борька, — сказал тут Симеонов. — Ты что же, хочешь сказать, что штурмующих в Зимний пускать нельзя?

— Пускать придется, но не дальше вестибюля. Я все понимаю — пятьдесят лет назад штурм был настоящий и тогда Зимний пал. Но кто-нибудь подсчитывал действительный ущерб в семнадцатом году? Никто. Но тогда юнкера хоть как-никак, а дворец защищали. Сейчас мы защитить его не сможем. И кто гарантирует нам стопроцентную сохранность памятников культуры и искусства? Ты, Симеонов?

— Нет, зачем так сразу. Штурмующие должны понимать. Там представители партийных органов пойдут, как по льду Кронштадта.

— А о массовых психозах ты слышал?

— Это где массовые психозы? — грозно сверкнул черными очами Извицкий. — Ты с каких позиций выступаешь? Люди на святое дело собрались!

Кто-то хихикнул. Колобок шлепнул ладонью по столу:

— Я выступаю с наших позиций! С позиций сохранности народного достояния!

— Ребята, вы, по-моему, соревнуетесь в лицемерии, — заметил Симеонов.

Колобок почти не смутился:

— Я выступаю с позиций сотрудника и, если хочешь, патриота Эрмитажа. Мы обязаны не допустить повторения ошибок семнадцатого года. Мы обязаны это сделать как члены партии, комсомола и просто профсоюза.

— Еще побьют, чего доброго, — неудачно пошутил кто-то из древних греков.

— И будут правы, — добавил Симеонов. — Если людям разрешают раз в полсотни лет взять штурмом Зимний дворец, то они имеют полное право немного пошалить.

— И все-таки в райком надо бы сходить, — тоскливо произнес Извицкий.

Колобок даже удивился. Он не ожидал поддержки с той стороны.

— Сходить можно, — сказал кто-то от двери.

— И заодно вооружиться, — вставил Колобок, который ковал железо, пока горячо. — Мы должны быть готовы ко всяким случайностям.

Колобок соскочил со стола и широко развел руками:

— Это же все наше, народное. Мы — дети рабочих и служащих, и сегодня, может, для некоторых впервые в жизни наступило серьезное испытание. Я не хочу возражать против решения ЦК повторить в день пятидесятилетия штурм Зимнего. Это, ребята, мудрое решение. Но без милиции может произойти взрыв. Я сам слышал такие разговорчики на улице…

— Какие?

— Неважно

какие. Считай, на уровне анекдота. Случайности — это тоже необходимость.

— Кто в райком пойдет? Сам?

— Сам схожу. А ты, Извицкий, побеседуй с девчатами.

— С какими?

— С нашими. Которых в женский батальон смерти мобилизовали. Там у них Зося — комбат. Она сейчас за шинелями поехала на театральный склад.

На том и разошлись. Только Симеонов в дверях остановил Колобка и сказал серьезно:

— Ты в райкоме не очень. А то еще выговор схлопочешь за паникерство.

— Дурак я, что ли? Я про милицию намекну — сами должны понять. Если что, им же отвечать придется.

2

Уже несколько недель райкомом владело обалделое предпраздничное настроение, настолько затянувшееся и нереальное, что оно стало нормой и возвращение к обычной жизни казалось почти невероятным. Оно почему-то выражалось почти одинаково у всех сотрудников райкома. «Вот все кончится, — говорили они в узком кругу, — уйду в отпуск. Поселюсь на двадцать четыре дня в Сочи и буду играть в преферанс».

Но пока было не до преферанса.

Колобок сначала не разглядел милиционера у лестницы. Милиционер полностью скрывался за горой жестяных и фанерных вывесок и реклам, которым, казалось бы, не должно быть места в райкоме.

— Вы к кому? — раздался голос из-за оранжевого шита «Коньякъ Шустова».

— К Грушеву, — ответил Колобок и достал партбилет.

— Что-то я его сегодня не видал, — сказал старшина, отодвигая к стене вывеску «Трактиръ». — Вот привезли сейчас, а развешивать некому. Эта, — он показал на «Трактиръ», — над нашей дверью повиснет. Я уж возражал.

— Несолидно, — согласился Колобок. — Неужели другой не нашли?

— Главный архитектор удружил, — сказал старшина. — По плану старому проверял. Оказалось, соответствует исторической правде.

По лестнице спускались два инструктора промышленного отдела, сгибаясь под тяжестью позолоченного двуглавого орла. Инструкторы развернули его, как рояль, и неумело принялись просовывать в дверь. Старшина забыл о Колобке и с криком: «Левей заноси, так его!» бросился на помощь инструкторам.

Колобок поднялся на второй этаж и инстинктивно прижался к стене. Навстречу медленно шел крупный мужчина с эполетами, украшенными черными орлами. При виде отпрянувшего Колобка мужчина вздохнул, оттянул в разные стороны рыжие бакенбарды, и Колобок узнал третьего секретаря.

— Осваиваю, — сказал секретарь. — Не узнал?

— Нет. У вас это убедительно получается. Это чья форма?

— Меня еще не прикрепили. Но прохожу по флотской части. Наверное, морской кадетский корпус дадут. Ты к Грушеву? Может не принять. Занят.

— Я попробую.

Дверь в кабинет первого секретаря была распахнута, и из-за нее, клубясь по приемной, вырывался табачный дым. Колобок вошел в кабинет и с минуту приглядывался, стараясь разобрать в голубом мареве, где же товарищ Грушев.