Пограничье
Шрифт:
Прижаться и не забыть о том, что одной рукой надо придерживать полы халата.
Да, уж. Опозорилась я сегодня с этими гусеницами капитально…
— От тебя хорошо пахнет, — проговорил мужчина, обращаясь к моему затылку, проигнорировав мою неуверенность.
А потом вздохнул и признался:
— У меня есть вещь, которая совершенно точно принадлежит твоему народу. И я не вполне уверен, что знаю, как с нею поступить.
Отклонился назад, доставая что-то из кармана, а потом поднес к самому моему лицу раскрытую ладонь.
— Знаешь, что
Я опустила взгляд и с удивлением увидела, что Павлик держит кусочек янтаря, напоминающий формой большую каплю.
— Ты полагаешь, я сегодня недостаточно натерпелась? — скептически изогнула бровь, глядя на обнимавшего меня за талию мужчину.
Он тепло улыбнулся мне и качнул головой.
— Значит, в предрассудки ты не веришь? — и снова щекотно вдохнул воздух возле моей шеи.
— У нас говорили, что такой камень найти — к неприятностям, болезни и смерти. Это золотые колокольчики Койольшауки... Я не знала, что ты увлекся волчьим фольклором.
Павлик рассмеялся, и я заподозрила его в нехорошем:
— Ты мне просто зубы заговариваешь, да?
— Вот и нет... — он сделал вид, что обиделся, а потом сообщил мне недовольным голосом:
— Думаю, это не предрассудки. Мне кажется, что этот камушек и есть истинная слеза богини, которую вы называете колокольчиком. И думаю, что кровавая Койольшауки всплакнула над судьбой своих лунных сыновей не один раз...
После этих слов Павлик снова полез в карман, и в лунном свете медовым блеском сверкнул еще один колокольчик. Мне стало жутко, и одновременно с этим по моему позвоночнику от затылка вниз ледяной змейкой скользнул страх, словно чужой липкий взгляд. Забыв о щите невидимости, я оглянулась, проверить, не следят ли за нами неизвестные злоумышленники. От резкого движения Павлик уронил в траву один из камней, и я, тихонько вскрикнув, протянула руку, чтобы поднять его.
Пальцы коснулись согретого человеческим теплом камня, а потом вдруг провалились во что-то вязкое и густое. И воздух наполнился соленым медным запахом, а перед моими глазами заплясали знакомые мушки.
Я дернулась назад и, не веря, посмотрела на указательный и средний пальцы своей правой руки, окрашенные в алое и такое притягательное... Я облизала губы, хотя облизать мне хотелось совсем другое. Язык оцарапался о вмиг заострившиеся клыки, а маникюр, над которым мама Эро мучилась почти целый час вдруг начал стремительно трансформироваться в когти.
Задрала голову и взглядом споткнулась о равнодушную жестокость луны.
Где-то тут, совсем рядом, у неполноводного ручья, который лениво омывал корни умирающей ивы, меня ждал волк, своею силой готовый посоперничать с древним, как мир и кровавым, как самая жестокая ночь, богом Ицли.
— Соня, что с тобой? — прошептал мужчина, держащий хрупкое человеческое тело в слишком нежных объятиях.
Я мотнула головой, стараясь избавиться от непереносимой жажды убийства и сглотнула вязкую слюну.
— Поль, оборот, — прохрипела я, чувствуя, как зов предков начинает ломать и перестраивать кости.
Шелковый
— Полнолуние... — простонала я, глядя в недоумевающие голубые глаза. И хотела еще добавить:
— Прости, — но голос изменил мне, сорвавшись в протяжный призывный вой самки.
— Я же запер проклятый амулет! — выкрикнул Эро и упал передо мной на колени, обхватив длинную рыжую морду руками, а потом зашептал быстро-быстро:
— Посмотри на меня, солнце! Посмотри! Это я. Видишь?
Широким жестом отшвырнул в сторону что-то блестящее и желтое, и почти сразу мне в нос ударил самый притягательный в мире запах перечной мяты.
— Я не могу, — простонала я, потому что волк у ручья манил меня к себе своим резким ароматом.
— Можешь! — провел большими пальцами рук по моим глазам, опуская тяжелые веки. — Не смотри, просто слушай мой голос.
Слушать? Мне до дрожи в тонких ногах хотелось бежать. Так быстро, чтобы вой ветра в ушах заглушил рев бегущей по венам крови, но уверенный и решительный голос, прорываясь сквозь какофонию внутренних звуков, уговаривал:
— Ты только думаешь, что тебя зовет луна. А это не так. Я. Я тебя зову, слышишь? Сонья... Сонечка... Ингеборга... Ини... Самая рыжая в мире, самая, закрой свои маленькие розовые ушки. Дыши ровно. Ини... Я идиот. Идиот! Надо было показать тебе колокольчики утром! Прости, я не знал... Не слушай луну. Останься со мной... Пожалуйста.
— Зачем? — из последних сил выдохнула я, теряясь в ослепительном лунном свете. — Зачем мне ты? Там... волк...
А после минуты мучительной тишины я почувствовала горячий рот у своего острого, покрытого шерстью уха и услышала обжигающий нервные окончания шепот:
— Волки не умеют любить. Я — да. Хочешь, научу?
И снова аромат перечной мяты, а далекий волчий вой уже не будоражит кровь.
— О. Бе. Ща. Ешь? — каждый слог — боль, потому что только с болью и кровью можно вырваться из-под власти луны.
— Не отвертишься теперь, — заверил он и вдруг потребовал:
— Открой глаза!
Распахнулась ему навстречу, а он придвинул свое лицо вплотную к моей морде и неспешно, широким обжигающим языком провел короткую полосу по моему носу, не разрывая зрительного контакта.
— Ини...
Шепчет в одну секунду, а в следующую — мятный взрыв, истерика, покорность, счастье, фейерверк... Не помню, как проходило обращение назад. Помню только, что Павлик смеется. И еще шепчет в мои приоткрытые губы что-то, адресованное явно не мне:
— Спасибо за подарок...
А потом он меня целует.
Знакомо и незнакомо в то же время. Мягко, настойчиво и соблазнительно. И ощущения такие странные, словно после долгой и трудной дороги я остановилась у колодца и, нетерпеливо прижавшись губами к общественному ведру — обязательно прямо так, к ведру, потому что нету сил ждать, пока кто-то подаст тебе кружку — пьешь и пьешь сладкую до головокружения ледяную воду и все не можешь напиться.