Подсолнух

Рачунь Алексей Борисович

Прооравшись и взяв паузу чтобы набрать воздуха, он услышал просьбу арестованного, вернуть сигареты. Это была неслыханная дерзость, полное зашкаливание борзометра и нарушение устава о чем начкар, обильно используя междометия бля и нах тут же сообщил арестованному. Но тот, спокойно попросил об аудиенции. Она состоялась в комнате начальника караула, длилась 15 минут, после чего выводному было приказано заменить лампочку на более яркую, вернуть «под мою ответственность, выводной, ты понял» Радкевичу сигареты и зажигалку и дать ему подшивку журналов «Советский воин». Так же было приказано не чинить арестованному препятствий по посещению туалета. Выводной, недовольный и злой, все же исполнил все, что ему приказали. Когда же он запирал двери камеры, Тихон, улыбающийся блаженной улыбкой шахида, глядя прямо

ему в глаза указал куда–то в воображаемую даль и красноречиво чиркнул ребром ладони себя по горлу. Недоуменный выводной в тревоге отошел от камеры, размышляя про себя — поди вот угадай, что это он показал, то ли хотел сказать что пригрозил начкару самоубийством, то ли пригрозил убийством мне.

В понедельник после обеда камеру посетил Тишкин комбат, спросил не желает ли он сделать каких–либо письменных заявлений, у него вот и бумага с ручкой с собой, получив отрицательный ответ обьявил ему, от имени начальника школы еще пять суток ареста, показал заполненный розовый бланк записки и позвал начкара.

Когда дверь за ними почти закрылась и вместе с сужающимся лучом яркого света стала таять надежда на вызволение, отчаявшийся Тишкин разум отказал и эмоции взяли верх. Он крикнул отчаянно, пропихивая через горло непослушные клекочущие слова — я желаю сделать заявление. Военному прокурору. Дверь захлопнулась и за ней, за этой дверью установилась тишина. Через несколько долгих, как в неинтересном, надоевшем фильме мгновений она разрушилась звуком отдаляющихся ног.

6.

Через полчаса Тихона вывели из камеры и тщательно обыскали. Срезали с формы все металлические части — крючки и пр., отобрали сигареты и зажигалку. Потом обыскали камеру, вскрыли все Тишкины нычки, камеру подмели и тщательно вымыли с хлоркой, реснички, закрывающие лампочку тщательно разогнули, а лампочку ввернули тусклую. И водворили Тихона обратно в камеру. Началась новая неделя его неизвестно когда уже начавшейся и неизвестно когда грозящей закончиться отсидки. Обида, дававшая ему силы бороться, жгущая огнем его сердце, обида за то, что его здесь держат не выпуская, вопреки всем правилам и уставам, нарушая все максимальные сроки пребывания под арестом сменилась тоскою. Тоска, почти осязаемая, тяжелым кирпичом заполнила всю его одиночную камеру и придавила его, обездвижила, лишила воли и чуств.

Он был уже не человеком, он был овощем. Ничего ему не хотелось, ни есть, ни пить, ни спать, ни курить, ни отправлять естественные надобности. Он сидел в углу на табурете, смотрел на противоположную стену и что–то беспрестанно шептал — беззвучно, еле — еле шевеля губами. Иногда на него находила жажда не деятельности даже, а просто физической бессмысленной активности. Неосознанная как судорога, она заставляла подскакивать с табурета и нарезать шагами пространство, проталкивая сквозь неодолимую тоску тело. Но тоска была сильнее и скоро он слабел, ноги его подкашивались и он, едва дойдя два шага до табурета, валился на него и опять замирал. Часовые, заглядывавшие в глазок видели на его лице одно и то же беспристрастное выражение, неживое и статичное как у тряпичной куклы.

При появлении проверяющих, а они зачастили, он вставал, механически произносил доклад — «в камере № 3 содержиться один арестованный, старший сержант Радкевич, жалоб и заявлений не имею» — и опять застывал в позе хамбо–ламы.

Если ранее, когда в сердце его еще была обида, он что–то выдумывал и тем себя развлекал — составлял в голове какие–то бесмыссленные петиции, прокручивал различные варианты самоубийства, припоминал различные способы закоса от отсидки, типа того что расковырять на ноге ранку поглубже и залить туда свою слюну смешанную с пылью, чтобы когда она загноиться вырваться с губы в санчасть, или лечь на холодный пол и простудиться да много у него крутилось в мозгу разных вариантов, то теперь ничего этого не было. Состояние его чем то напоминало нирвану, с той только разницей что нирвана есть освобождение от чувств и переживаний, а его придавило и подчинило целиком себе одно чувство — тоска.

День за днем, час за часом, утро, день, вечер, ночь. Под однообразные, в одно время, лязги отпирания–запирания замков, вывода на оправку и приема пищи сидела Тихоновская телесная оболочка

в углу на табурете и в ногах её, растекшись тонкой невидимой пленкой по полу, придавливаемая несколькими кубометрами пропитанного тоской и оттого утяжеленного в миллионы раз воздуха лежала его душа. Та одна, что и делала его человеком.

***

Сколько времени прошло, неделя или две, он не понимал. Кто–то из начальства постоянно приходил и говорил какие–то слова, показывал какие–то бумаги и он уже не мыслил себя без этой камеры, этого табурета. Он свыкся с табуретом, так как свыкается наверное холодильник с мыслью о том что он стоит на кухне. Как привыкают друг к другу предметы и ощущал себя предметом. Неодушевленной вещью, мебелью.

В какой–то миг перед ним вдруг появился начальник гауптвахты прапорщик Скорняк, а с ним часовой, они вывели Тихона с гауптвахты, хотя была уже ночь, и отвели его в баню. Он шел с ними спокойно, не то чтобы повинуясь, а просто с полным безразличием. В бане было пусто, Тихон разделся и механически встал под душ. Вымывшись, переодевшись в чистое белье он вышел на крыльцо, где Скорняк, глядя на звезды курил и о чем–то задумчиво размышлял.

— Курить будешь, сержант — Скорняк протянул ему пачку Магны — кури, пока дают, мля, на губе нельзя. Тихон взял сигарету, прикурил от Скорняковской и затянулся. Тяжелый, с какой–то ванильной примесью дым вломился в его отвыкшие от дыма, да еще и распаренные после долгого перерыва легкие. Голова его закружилась и Тишка пошатнулся. Скорняк подхватил его под локоть — ну ты чего, отвык? А ты давай ка еще затяжку сразу, так оно попустит. Давай–ка, давай.

Тихон затянулся. Стало легче, но пелена, затянувшая его мозг никуда не делась, только может быть стала чуть невесомее. Но сквозь дурман уже начали просачиваться и точить как вода тот пресловутый камень его тоску пока еще отрывистые, в полете вспыхивающие и опадающие как серпантин, различные мыслишки: зачем баня, почему баня, что баня и, самое главное — что после бани?

— Я чего говорю–то — из комков спутанных, еще не заполонивших до конца голову мыслей его выдернула монотонная бубнежка прапорщика — моя–то как пристанет: бросай курить, да бросай курить. Как пиявка присосется. Тут приехал один, афиши в городе, кодирует. Запои, курение. Ну пошли. Он камушки какие–то разложил, тот из этой кучи сюда, другой в ту кучу, а из нее, поди ка ты, в третью и так пока три цветных квадрата не получаться. Ну молоточком перед глазами качал, как доктор. Потом музыка, потом уснул я, что ли. Ну как отрезало. Неделю, говорю, не курил. А потом, психанул на службе, да выпили потом вечерком, белой взяли бутылку да пивка в разлив под запивку, ну и закурил. Как, чего — не помню. А утром встаю, башка трещит етит–твою–етит и курить хочеться. Кое как до ларька дотерпел, купил, затянулся и меня как сейчас тебя вот поведет, что–ты. Это всегда после перерыва так. Потом то оно ниче уже. Но я тебе так скажу — лучше не начинай, держись. Годы, то твои какие, я уж ладно, уж лет двадцать почитай как без этой соски никуда. Тебя за что, сержант, закрыли–то?

— А?

— Закрыли тебя говорю за что? Сидишь так долго почему?

И, как игла, пробила пелену Тишкиного забвения вдруг мысль, давно и непонятно кем вложенная в его голову и таившаяся там до поры до времени как тлеющий под уже давно подернутой золой уголек.

— Да потому что все пидарасы, товарищ прапорщик, все! – С вызовом произнес Тихон — никому доверять нельзя. И прапорщик увидел в свете луны как блеснули его тусклые до этого и равнодушные ко всему глаза. Он еще хотел что–то сказать, но только буркнул, свосем не по военному, а как–то конфузливо — шагом марш, — и они пошли.

И уже подойдя к воротам гауптвахты, уже приготовясь нажать на звонок прапорщик вдруг отдернул руку, наклонился к Тихону и вполголоса произнес — завтра тебя выпустить должны, но лучше бы пацан, тебя не выпускали. Ты, хоть никому и не веришь, но мне тебе голову дурить незачем. Тебе, сынок, её видимо и без меня набекрень поправили. Ну с богом, иди давай.

7.

Гауптвахта скрипучим зёвом своих многих дверей уже давно поглотила Тихона, а он ворочался на топчане и мыслями все еще был там, возле калитки, на все лады обдумывая странные начгубовы слова.