Подсолнух

Рачунь Алексей Борисович

Тихон распалялся и нес ахинею. Сержанты за его спиной сидели на скамейках, курили и скалились воспринимая все как жестокий, абсурдный, но всё таки спектакль. Духи, ошеломленные признанием Котенко стояли, отказываясь верить в происходящее.

— Что, воины, не верите, да? – усмехнулся Тишка – а я ведь его даже не бил.

Солдаты не верили. Они молчали и укоризненно смотрели на сержанта.

Разозлившись на их недоверие, на свой очередной нелепый залет, на подставившего его недоумка Тихон скомандовал – снимай штаны, урод. Котенко обреченно стал стягивать штаны.

— Подставляй гузло.

Котенко равнодушно нагнулся.

Тихон,

отвесив ему по голой жопе увесистого пенделя, так что тот, суча ногами в спущенных штанах и скребя по траве руками пробежал несколько метров и уткнулся носом в землю, тяжело вздохнул и пробормотал – вы все видели. Шагом марш в казарму, инвентарь сдать в кладовую.

Потом Радкевич махнул рукой и побрел прочь. Отойдя на несколько шагов он оглянулся. Солдаты собирали инвентарь оставив Котенко одного. Тот лежал на земле со спущенными штанами, вниз лицом, и рыдал. Сержанты глядели на Тихона с укоризной. Внезапно солдаты, отдав свой инвентарь одному из группы, подошли к плачущему Котенко и подняв его за руки стали помогать ему одеваться, чистить и приводить в порядок форму.

Тихон, завернув за угол казармы, долго стоял прислонив лоб к холодной кирпичной стене и не шевелился. Подняв вверх глаза он увидел только вечернее, пустое как его душа, небо. Лишь на его краю, ближе к углу заслоняющей свет казармы, мелькнул и исчез силуэт черной птицы, будто бы зачеркнул собой все хорошее, чему следовало сегодня случиться.

Глава 4.

1.

В серой вате беспокойного сна залязгал замок и в камеру вломился яркий электрический свет. Почти сразу же он заслонился фигурой часового.

— Подьем –жизнерадостно заорал он.

— Иди нахуй – ответил Тихон.

— Чо, бля – лицо часового преобразилось–ты охуел, да, арестованный.

Тихон ничего не ответил, а встал с топчана, схватил его в одну руку, в другую подобрал упавшую на пол шинель и вышел в коридор. Угловая камера, использовавшаяся для хранения топчанов и табуретов была открыта. Тихон не спеша направился к ней мимо часового. Остальные камеры были заперты и в них уже ломились в двери арестованные. Слышались их глухие голоса, непонятно к кому обращенные, то–ли к Тишке, чтобы он торопился, то–ли к часовому – бля, быстрей давай, ссать хочеться.

Тихон швырнул в угол топчан и выходя из темной камеры неожиданно резко бросил выводному шинель. От неожиданности тот всплеснул руками, прикрываясь от летящего из темноты серого сукна. Тихон не глядя врезал ногой сквозь шинель по часовому, тот упал и завизжал – нападение на часового. Решетка отомкнулась, влетели разводящий и гасившийся где–то губарь и наставили на Тишку автоматы. Тот поднял руки и его затолкали в камеру. До смены выводного ему не давали табурет, не выпускали на оправку и не приносили завтрак. Только когда уже прошла половина новой смены дверь опять отворилась. В проеме стоял его табурет, а на нем, накрытая куском хлеба без масла, железная кружка с остывшим чаем. Выводной стоял в отдалении, с автоматом на ремне и напряженно глядел на арестованного.

— Молись – заискивающе и в то же время строго сказал он – что начкар ничего не узнал, замяли. А то бы тебя сейчас крутили по полной уже.

— Молись, паскуда, чтобы я тебя не ушиб когдаотсюда выйду, – злобно рявкнул Тихон, – где завтрак, сожрали?

Выводной потупил глаза. Тихон ушел

в камеру. Закрыв засов выводной облегченно вздохнул и стал отходить.

— Выводной – тут же заорал Тихон.

Выводной дернулся к глазку.

– чего тебе?

— Дай сигаретку, выводной!

— Не положено.

— На неположено мной хуй положено, дай не в падлу, будь пацаном.

— Скоро смена – заканючил выводной – вдруг спалят?

— Да не ссы, не спалят – через 10 минут уже запаха не будет. Я в этой камере уже четвертый раз, здесь сдувает куда–то все.

Выводной вздохнул и сунул в глазок сигарету.

— Если что, я тебе не давал.

— Обижаешь, солдат.

2.

Тихон присел на табурет и жадно закурил.

Шел четвертый день его очередного заточения. Настроение у Тихона было скверное. Хотя он по некоторым признакам и понял, что делу его не дали полного хода (приходил школьный дознаватель Озеров, а не дергали к дознавателю части – значит все держиться пока в стенах Школы, на записке об аресте была формулировка: за низкую исполнительность, если бы крутили по полной, то и в записку написали бы что нибудь посерьезнее), обьяснительных он никаких не писал и ничего не подписывал, но на душе все равно было мутно. Если решат продлить срок ареста, то это сделают сегодня, а ожидание смерти – хуже самой смерти.

Отсидка вообще не задалась с самого начала – при приеме вышмонали все сигареты и зажигалку. Хотя, несмотря на то, что Тишку как сержанта и содержали отдельно от всех т.е. в одиночке, проблему с сигаретами он к концу первого дня решил. Но заступивший караул наотрез отказался греть его спичками. Тогда Тишка, во время оправки надергал из щелей зарешеченного окна туалета ваты. Подсушил её в камере на батарее и, раздвинув реснички и загнув провод лампочки, стал класть на неё куски ваты – от неё и прикуривал. Но закемарив, проворонил вату, на запах прилетел начкар и сигареты у Тишки опять вышмонал. Так и перебивался Тишка все четыре дня случайным куревом.

Это, как и отсутствие общества его злило, да еще как назло попал он на кичу в период, когда отопление уже не работало. В камерах было холодно как на скотобойне, и выдаваемая на ночь шинель почти не выручала. Приходилось вскакивать и отжиматься. Нервы, недосып, отсутствие курева — как тут не напасть на выводного.

Прошло еще два дня одиночества – суббота и воскресенье. С Тихоном сотворили самую злую из всех шуток, проделываемых с арестованными на гауптвахте части. Срок ареста, заканчивавшийся аккурат в пятницу ему не продлили, но и с кичи не забрали. Его «забыли», как это часто бывает, забыли преднамеренно. Начгуб в выходные был дома, комбат и остальное начальство тоже, а без соответствующей команды, на свой страх и риск начальник караула его отпустить не мог.

О преднамеренности такой «забывчивости» говорил и тот факт, что дежурный по части, инспектировавший губу за все выходные на кичу не зашел, а начкар не возникал, как это бывает в таких случаях о том, что на «забытого» не положили в столовой довольствие – кормили Тихона регулярно и чем положено.

Тихон был вне себя – камера одиночка, полтора на три метра, собачий холод по ночам, беспредельное внеплановое заточение, семь дней без воздуха и солнца (на работы и строевую подготовку его не выводили), а самое главное, полное отсутствие информации о его деле извне, полное отсутствие движения.