Подсолнух

Рачунь Алексей Борисович

— Щя ты мне падла в жопу дашь, щя ты у меня вместо Котенки в девках будешь, понял? — жестко, сузив глаза, прошипел замполит — ты забыл, гнида, сидишь перед кем? Встать, смирно!

Тихон стоял, вздернув подбородок в потолок. Перед ним прыгал, пытаясь заглянуть в глаза замполит.

— Ты, тварь, эти матерные слова, бля, забудь, бля, понял, бля?

— Так точно товарищ подполковник.

— Ты блять нахуй, перед бабами своими, блять нахуй, на гражданке, блять нахуй, так разговаривать будешь, ясно? Если на «дизеле» выживешь.

— Так точно, товарищ подполковник, виноват!

— Суками он тут мне бля, младший командный состав называет… — замполит постепенно

успокаивался и опять уселся за стол. Но поза его, с упертыми в столешницу локтями и вздернутыми плечами говорила о том, что он на взводе и шутки кончились.

— Сесть. — Тихон сел.

— Встать! Где «есть» сержант?

— Виноват.

— Сесть!

— Есть, товарищ полковник.

— Встать! Почему сидим в головном уборе. На гауптвахту захотели, за нарушение устава?

— Сесть. — Началась психологическая обработка. Тихон сел.

— Руки на колени, будет команда писать — положишь на стол.

Прошел наверное час. На уговоры написать обьяснительную и отправиться восвояси Тихон отвечал отказом. Тогда начинались угрозы впополам с элементами строевой подготовки. Наконец Мыло устал и спросил — курить хочешь?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Шагом марш в курилку, через три минуты здесь.

Вернувшись через три минуты Тихон обнаружил в кабинете еще и начальника Школы, подполковника Жбанова.

***

Унылому, в серых проплешинах небу соответствовало Тишкино настроение. Он плелся за лейтенантом из третьей батареи, которому, в отсутствие Тихоновских командиров, Жбанов поручил сопроводить Радкевича на гауптвахту. На новый пятидневный срок. Воли, из которой большая часть времени обернулась допросом, выпало на этот раз Тишке всего–то три часа. Он был не то что удручен, он был раздавлен и расщелкан, как яйцо, на осколки. Его воля и сознание были практически сломлены этим новым, абсолютно внезапным арестом.

Жбанов, не долго с ним разговаривая, применяя те же приемы что и Мыльников ничего от него не добился и психанув, отправил на гауптвахту, добавив, что сидеть Тихону теперь придеться очень долго. Все радостное, что начинало с освобождением зарождаться в Тишкином сердце ухнуло из под ног во внезапно открывшийся люк и летело теперь в тартарары. Туда, где тьма и холод.

— За что тебя так прессуют, старший сержант? –Выдернул его из горестных размышлений голос лейтенанта?

— А? – вздернул мутные, влажные глаза Тихон.

— За что, говорю, тебя так?

— Да–махнул обреченно рукой Тихон–за все хорошее, дурак потому–что!

— Да уж, — вздохнул офицер – ты сержант запомни, все пидарасы, никому нельзя доверять.

Символ феодального армейского правосудия — раздувшаяся как жаба, такого же болотного цвета гауптвахта, шёлкнула своим длинным языком и увлекла в свое ненасытное чрево комарика, старшего сержанта Радкевича. И понесло его по скользким, обсаженным полипами бесчисленным лабиринтам её кишок.

5.

От холода и страшного сна Тихон проснулся. Тускло светила из под ресничек над дверью лампочка, едва освещая серый потолок, и коричневые, цвета запекшейся крови, стены.

Тихон лежал на брошенном на пол деревянном топчане – четыре длинные, обструганные доски, да пятая поперек визголовье. Изо рта у него шел пар. Он уже вторую ночь мучился от невыносимого холода. Днем сержант спасался от холода беспрестанным снованием по камере из угла в угол по диагонали. Когда–то в детстве он видел в зоопарке белого медведя – он вот также, ополоумев от заточения, сновал, мотая головой по своей

уебищной клетушке – сильный, дикий зверь, давно позабывший кто он такой и в чем его предназначенье. Но к ночи силы покидали Тихона и он, обессилев от беспрестанной ходьбы – четыре больших и один маленький шаг по диагонали вперед и столько же назад, да еще сильнее измотавшись от вынужденного одиночества и моральных терзаний, от мыслей о том, что это и есть теперь его будущее, получал топчан и валился на него. Но через час уже подскакивал от холода. Так, не спя, а мучаясь, урывками хватая беспокойный сон, он проводил вторую ночь.

На гауптвахту, исполняя приказ озверевшего Жбанова, его сплавили так быстро, что он не успел захватить ни шинель, ни рыльно–мыльные принадлежности. Его даже не отвели в санчасть на освидетельствование. Мыло, вытащив откуда–то бланк записки об аресте с уже собранными подписями и печатями торопливо вписал туда Тишкины данные и безумная карусель службы опять остановилась на гауптвахте.

Без шинели летом на губе было хреново. Летом губу не топили. Окон в камерах не было и в этом гадском месте для арестованных был ад. За стеной пели птицы и упивалась солнечным буйством зелень, все прело и плавилось, а здесь, как в морге изо рта у людей шел пар, гусиная кожа имела синий оттенок и лица, окоченев от холода напоминали жуткие маски.

Спасаясь от холода Тихон пытался по ночам отжиматься, но измученный стрессами и дневным хождением организм был слаб, и его хватало ненадолго. Караул же, то ли не передал в казарму его просьбу о шинели, то ли там попытки загнать шинель пресекались начальством. Тихон решил искать внутренние резервы.

Раздевшись до трусов Тихон стал медленно одеваться. Одев и застегнув китель – афганку, он натянул штаны, на штаны тщательно намотал портянки и одел сапоги. Китель заправил в брюки. Чтобы тот не выбивался из брюк, он заранее подготовленными, оторванными от тех же брюк нижними лямками — держателями стянул пояс брюк по фигуре. Затем он натянул ворот кителя на голову и, в таком положении застегнул его. Теперь он стал похож на всадника без головы, да еще и сутулого, зато он мог обогревать себя своим же дыханием. Ладони он засунул в рукава: левую в правый рукав, правую в левый. Теперь тепло одной руки обогревало другую. Далее оставалось только улечся в позе заспиртованного уродца на топчан и попытаться заснуть. С нескольких попыток ему это удалось. Так Тихон решил проблему холодной ночевки. Конечно он все равно мерз, особенно спина, но уже не так сильно как раньше. Просыпаться стал гораздо реже, сон стал глубже и приносил больше отдыха. А в четверг, освобождаясь из общей камеры, солдат с ремроты оставил бедолаге свою шинель. Быт начинал налаживаться. Только тело без помывки воняло и чесалось. Никто Тишку не беспокоил, никто не проверял его камеру, не было допросов, в общем его, как какого–нибудь графа Монте Кристо, просто решили замуровать на гауптвахте.

В пятницу, как того и следовало ожидать, его опять «забыли» и он заторчал на киче на все выходные. С субботы на воскресенье опять попался тот же караул, в котором выводному уже доставалось от Тихона. Выводной, злорадствуя, скаля свою даунскую рожу, тут же пропалил Тишку, когда тот закурил в камере и побежал стучать начкару. Сигареты у Тишки вышмонали. Через два часа у него в камере погасла лампочка. Тот же выводной, кляня судьбу, ввернул новую лампочку и ушел, что–то бормоча. Через два часа лампочка опять перегорела. Ввернули новую, но она, как назло перегорела снова. Прилетел, сопровождаемый тем же ябедой–выводным взбешенный начкар и начал угрожать Тишке.