Подкидыш
Шрифт:
Глава 10 П оследний причал
И снова идет машина по шоссе. Свежий ветер врывается в кабину. Сколько километров осталось за плечами? Их не под силу подсчитать спидометру. Не в расстояниях дело. Попробуй измерить пережитое? Николай смотрит на Женьку. Тот уже твердо решил уходить из дальнобойщиков. Осталось совсем немного…
Крутит человек баранку. Сколько верст, сколько зим минуло? Все виски инеем запорошило. Сколько морщин пролегло на лице? А в душе и того больше.
Километры пути и жизни. Многие из них врезались в память навсегда.
Вот и ту дорогу на Кавказ попробуй забыть теперь. Везли муку и сахар, полную фуру. Покуда дорога вела по равнине, все шло нормально. Как только началась Военно-грузинская дорога, тут все и началось.
Машина словно заупрямилась. То фильтр засорился, то мотор начал глохнуть. С чего бы это? Оказалось, топливо разбавлено. А машина не берет подъем. Даже на первой передаче задыхается. Того и гляди — рухнет в пропасть со скалы. Туда, где Терек ревет сотней глоток шакалов.
Ох, и материл Женька жуликоватых заправщиков. По всем падежам просклонял каждого по-русски — во все горло. Чтоб всякий зверь слышал, с кем живет под одним небом. Едва хотел перевести дух для второго запала, увидел, как от высоченной скалы впереди оторвался камень тонн на сто, покатился вниз, откалывая по пути куски не меньше. Они с грохотом летели на дорогу, перескакивая, падали в пропасть, ухая там гулко, утробно, дробясь по пути в брызги.
— Мать твою! Камнепад начался! — заскочил в кабину бледный, дрожащий. — Переждать надо этот ад!
— Назад сдай! Скорее! — поторопил Николай. Женька тут же включил задний ход. Отъехал метров на двести. Когда глянул вперед, посерел. Там, где еще минуты назад стояла их машина, на дороге лежала громадная глыба, отвалившаяся от вершины скалы. Попади такая в фуру, ни машины, ни самих никто не сыскал бы. Только покрышки, если бы нашли их археологи в будущем веке.
Лишь через три дня расчистили дорогу грейдеры. Работали день и ночь. А Евгений с Николаем ждали уже молча. Они ночевали в деревне с каким- то странным, сверлящим слух названием. Жители деревни давно отвыкли от электричества. И в доме с наступлением ночи было так темно и холодно, что Женька с Николаем ходили греться в машину.
Ни телевидения, ни радио, ни газет, ни продуктов, ни телефона…
— Как они приспособились? Живут, как в пещерах первобытные. Едят черт знает что! Мне утром хозяйка предложила какую-то вонючую пакость. В миске принесла. Хлеба предложила. И сказала: «Поешьте лобио! Это наше национальное блюдо!» Да еще с таким гонором показала, что эту пакость из миски надо хлебом вымазывать. Я и спроси, мол, из чего ты это сварганила? Она ответила, что из фасоли, лука и травки. Я чуть не задохнулся, когда попробовал. Голый перец с солью! Язык колом встал поперек горла. В животе все свело судорогой. На рвоту потянуло. Ну и гадость! Я б за этот лобио ее лоб разбил бы вдребезги! Смотри, коль тебя угостить захочет, пожалей себя! Нам живыми добраться надо. Кроме хлеба ничего не ешь, — предупредил Женька.
— Меня уже угощали мамалыгой. Это каша черт знает из какой крупы. А в ней брынза — вонючая и соленая. Овцой пахнет, какую в эту кашу посадили непомытой. Я
— А меня хозяин вином угостить хотел! Над ним муха летела и на ходу сдохла. Живой уксус! Наша самогонка, даже самая паршивая, бальзам, в сравненье с этим вином. Уж скорее бы расчистили дорогу! Как надоело в этом ауле! — злился Женька.
Голодные, уставшие, они еле добрались до Тбилиси. И, проспав в гостинице сутки, решили, наскоро разгрузившись, тронуться в обратный путь. Обоих покоробила грязь на улицах города, не убиравшихся давным-давно. Грязные дома давно не видели ремонта, забыли, какими они были в самом начале. Грязные стекла в окнах, грязные машины на улицах. Убожество во всем. И люди крикливые, назойливые, ленивые, вороватые.
— А брехуны! — качал головою Женька, добавляя: — Царь был не промах! Уж если хотел наказать человека, ссылал на Кавказ. Он и поныне остался ссылкой! Кто же согласится здесь жить добровольно? Только под угрозой расстрела и не иначе!
Николай, покинув Кавказ, дал себе слово, что не только сам, а всем водителям расскажет, чтоб никто, ни за какие деньги, не соглашался ехать туда.
— Мы с Гришкой бывали здесь раньше. Тоже взвыли. И голодали. Думал, что изменилась свободная Грузия. Да хрен там! Стала нищей! Недаром хозяйка, у которой мы в деревне жили, сказала откровенно: «Русский всегда был нашим старшим братом. Все давал. Сахар и муку, масло и крупу. Свет и газ. А теперь почему не дает? Ведь мы сами ничего не имеем. А русские теперь ничего на дают. Только продают за деньги! Разве можно с младшим братом так поступать?»
Женька заматерился. И добравшись до Ставрополья, съел в первой же столовой три тарелки борща, удивив повариху так, что и она решилась попробовать свою стряпню.
— Это откуда вы, хлопцы? — удивилась несказанно.
— С Кавказа! Домой возвращаемся! — ел Женька хлеб, чуть не плача от радости.
— Тогда понятно, горемыки вы наши! — положила полные тарелки пельменей и, залив их сметаной, едва не забыла о расчете.
Помнился и Ростов, где жуликоватые гаишники на каждом метре тормозили фуру, вымогая у Женьки деньги.
Помня подмоченную репутацию этого города, Евгений даже на заправку не заезжал, чтобы избежать непредвиденных осложнений. Колька на ходу купил в ларьке хлеба. На том и уехали, чтобы не застрять здесь ненароком.
Понравилось обоим в Белоруссии. Чистые улицы городов. Ни одной грязной машины даже на трассе. Простой, работящий люд. Радушные, улыбчивые женщины в гостиницах и на заправочных. За всю недели!» не услышали ни одного грубого слова. Но в последний день столкнулись с уборщицей в номере. Старая женщина уже со всем справилась и решила немного отдохнуть. Присела. Вот тут-то и пришли Женька с Колькой: