Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
— Вот, смотрите, здесь в углу. Три месяца провисели — никто и не подумал взять. Кому живопись-то счас нужна?
И девица нехотя развернула холсты. Одна из картин была огромная — «Сирень», другая поменьше — с васильками, а третья называлась «Деревенский дворик» — с кудахтающими яркими курицами на весеннем солнце и щенком, прыгающим от восторга.
— Ах, чудесно! Я забираю все три!
— Подождите, девушка, вы же о цене даже не спросили — они очень дорогие! — предостерегающе воскликнула надменная продавщица, взглянув на Машу с легкой иронией.
— А для
— Анатолий Николаич?! — в изумлении промолвила она, растерянно взглянув на внезапно появившегося художника.
— К вашим услугам, госпожа президентша! Вот не ждал, не чаял — значит, судьба! — радостно взирая на Машу, произнес Удальцов.
По дороге к стоянке такси, он, несмотря на упорное ее сопротивление, уговаривал заехать к нему в мастерскую.
— Надо же отметить такое событие, фрау Штирлиц! Вы ведь меня от голода спасли! Если и дальше дэ-мо-кра-тия так цвести будет, все мои собратья-художники перемрут. А вас мне просто Бог послал!
— Не преувеличивайте, Анатолий Николаич! Это вас мне Господь послал! Разве могу я забыть, что вы мне жизнь спасли! Это я — в неоплатном долгу перед вами!
— Раз вы это сознаете, то обязаны немедленно ко мне заехать! Чаю попьем, погутарим маненько. Да уж не боится ли меня крутая фрау Штирлиц? Я ведь с виду только — волк морской, а внутри — сущий ягненок, да-да. Неужто не верите мне, фрау-мадам?!
— Ну насчет ягненочка — это явно не про вас! Гм… да ладно уж, поехали! — отчаянно вздохнула Мимоза, сдаваясь на милость победителя.
Мастерская художника показалась ей гигантской: на фоне высокого потолка и двух огромных окон выделялся длинный стол орехового дерева, на стульях валялись холсты, тюбики с красками; в самой середине — мольберт с незаконченным пейзажем, а вдоль стен были расставлены рамы: от самых простых — до роскошных старинных.
— Присаживайтесь в кресло поудобнее, Машенька! Сейчас заварю чай. — И Анатолий Николаич исчез на кухне.
В этот миг в душе ее словно пламя всколыхнулось, и она всеми силами пыталась погасить его… Но тщетно. Вся атмосфера мастерской будто наполнилась невидимыми крыльями, взбудоражившими Мимозу, пробудившими в ней что-то давно забытое — из трепетных ощущений детства. И слезы проступили на глазах. Но когда художник вошел с бутылкой коньяка и рюмкой в руках, она невольно насторожилась.
— Это — исключительно для вас, фрау Маша! Я ведь сам-то вообще не пью, — успокоил он гостью, перехватив ее испуганный взгляд.
— Неужели? Вот бы никогда не подумала! — с некоторым вызовом воскликнула храбрившаяся Мими, — а почему, если не секрет?
— От вас я не намерен что-либо скрывать: я — бывший горький алкаш, вот поэтому. Хотя понимаете, я ведь не синичка, а коршун! Но завязал уже давным-давно, не бойтесь! — сказал он с легкой усмешкой.
— А-а, теперь мне ясно, представляю!
— Да что вам ясно-то, барышня вы заморская! Ну-ну, да я задираться не намерен! Совсем наоборот — хочу заслужить ваше доверие. И не подумайте, будто мне интересно, чем вы на самом деле
— Здорово гутарите, Анатолий Николаич! Подобных комплиментов ни от кого еще не слышала! — взбодрилась Маша, но вмиг утратила свое упоительное волнение.
— Но вы же понимаете, фрау-мадам — слова даны нам, чтоб скрывать свои чувства, ведь так?
— Иногда бывает. Спасибо за коньяк, дорогой Анатолий Николаич! — спокойно произнесла она, решительно вставая.
— Так я с вами поеду, провожу вас, Машенька?! — спросил он с неожиданно кротким удивлением, — но подождите, я вас так просто не отпущу: обещайте, что летом приедете ко мне на Волгу, в Антоновку. Там — красотища, левитановские ведь места. А главное — полное безлюдье. Ни-ко-го! Для вашей-то шпионской конспирации — лучше и не придумаешь!..
Все лето в раскаленной от жары Москве Маша с Алевтиной отправляли лекарства и медицинские приборы в самые отдаленные уголки России. По настоянию Корфа стартовал и новый проект — по строительству загородных коттеджей. А Трофиму в то же время тайно удалось наладить бесперебойную финансовую помощь нескольким засекреченным предприятиям — в Нижнем Новгороде и Самаре, в Омске и Подмосковье.
Бесконечная суета не оставляла Алевтине времени на размышления. И даже память о Троянове отошла в тень. Постоянную тревогу она испытывала лишь за Агничку и маму, ведь навещать их в Мамонтовке удавалось ей только по выходным. И к концу лета Аля изнемогала от усталости, поэтому сразу радостно согласилась на машино предложение — съездить на неделю в Костромскую область.
Самой же Ивлевой решение навестить художника стоило немалых душевных терзаний. Хотя запрет Корфа на опасные встречи она считала вполне оправданным, но…искушение вновь увидеть Удальцова оказалось сильнее разума. Ее женская натура жаждала встречи, интуиция подсказывала: это он! А чей-то голос коварно нашептывал ей изнутри: поезжай! Иначе навсегда упустишь свое счастье!..
Возможность утаить от Корфа поездку к художнику возникла неожиданно. В конце августа Вадим Ильич сообщил, что летит на неделю в Намибию, и на этот момент их телефонная связь прервется. В тот же день подруги поспешили отправить Удальцову телеграмму о своем приезде.
Ранним туманным утром на костромском автовокзале их встречал Анатолий Николаевич. Замерзшие, измученные ночной дорогой, они в полусне пересели в его неизменный уазик. И очнулись лишь на подъезде к хутору, стоявшему посреди леса в 5-ти километрах от Антоновки.
Большой двухэтажный дом притаился в глубине яблоневого сада, с южной стороны спускавшегося к заросшему кустарником крутому оврагу, а с восточной — узкая тропа через березовую рощу выводила на песчаный берег Волги. Необычайную тишину нарушал лишь птичий гомон да отдаленный лай антоновских собак.