Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
Постойте пожалуйста, а откуда тетя узнает, что я еще жива? — воскликнула Мимоза, не оставляя жалкой попытки образумить «киднэппера».
— Не твое дело, буржуйка недорезанная! — с этой репликой он погасил свет и захлопнул за собой дверь, громко щелкнув замком.
Сидя в кромешной тьме, она стала молиться. Потом произносила вслух псалмы — сначала те, что знала наизусть, потом пыталась припомнить, что читала недавней ночью над телом усопшего Дмитрия. И нервное потрясение постепенно сошло на нет, уступая место туповатому успокоению. Наконец, обессилев совсем, она задремала.
Очнувшись
Клавдия Васильевна поздним вечером позвонила Весловым и узнав, что племянница ушла от них более трех часов назад, забила тревогу. Сначала сообщила в милицию, затем — Валерию, начальнику местного КГБ, с кем была давно знакома. Проведя ночь напролет без сна, рано утром обнаружила в сенях просунутую под дверь записку. Опрометью бросилась к Весловым за советом. Но пробегая мимо удальцовского дома, заметила во дворе уазик. Оказалось, художник только что прибыл из Москвы, еще не успев разгрузить машину.
— Толик, милый! Только ты — моя надежда! Христом Богом прошу, помоги! — воскликнула она в отчаянии.
— Да что стряслось-то, теть Клава? Да успокойтесь на секунду!
Узнав о случившемся и разразившись потоками нецензурной брани в адрес «отморозков недострелянных», Удальцов, не теряя времени, достал из внутреннего кармана своей дубленки деньги и протянул их старушке:
— Вот, теть Клава — здесь тыща. Несите срочно домой и ждите у телефона. Как только будут новости, сразу звоните мне — и больше никому. Понятно? Мы все решим. Только требуйте предварительно разговора с Машей — надо убедиться, что она жива!
Часы ожидания у телефона превратились в пытку для тети Клавы. Наконец, раздался долгожданный звонок и надтреснутый голос спросил, готова ли она отдать баксы.
— Готова, но докажите, что племянница моя жива!
После скрежета в трубке Клавдия Васильевна услышала слабый машенькин голосок:
— Тетя Клава! Если сделаешь, что они требуют, то меня отпустят. Только никого не вмешивай, умоляю тебя!
— Ну теперь дело твое, тетка, — продолжил все тот же дребезжащий мужской голос, — если хошь племянницу спасти, тащи баксы к старому базару, за ним, знаешь, одна-единственная будка телефонная. Ровно в одиннадцать войдешь в нее и положишь пакет под ящик, что там в углу. Все ли тебе ясно? Не сделаешь как надо — пеняй на себя!
Простояв несколько мгновений в оцепенении, Клавдия Васильевна заставила себя встряхнуться и набрала номер художника:
— Что мне делать, Толик?!
— Надо нести, не бойтесь, теть Клава! Я незаметно подстрахую вас. Только когда обратно-то пойдете, не оглядывайтесь, топайте домой! Я скоро нарисуюсь у вас. Бум надеяться, Бог милостив! — энергично произнес он, желая придать бодрости растерянной Клавдии Васильевне. И она, исполнив наставления Удальцова, быстро вернулась домой и застыла в тревожном ожидании.
Тем временем Маша молилась лишь о том, чтобы
Сколько времени прошло с момента ее похищения, Маша не представляла. Мысли ее витали далеко от сей каморки: думала о родителях — хорошо, что они не ведают, где я! — о Вадиме, об Алевтине, вспомнила и о Вилфреде. И точила ее мысль о том, что народ наш теперь — в такой беде: не я ведь одна — в «темнице сырой», а все мы, русские, в заточении…
Послышался треск открывшейся двери, и «киднэппер» приблизился к ней. Отстегивая наручник, процедил сквозь зубы:
— Вставай живей, лахудра московская! Повезло ж тебе! Только раз и навсегда запомни — в наши края носа своего не вздумай больше совать!
После громкой сей тирады мучитель, накинув Маше мешок на голову и закрепив его веревкой у нее на шее, поспешно вытолкнул ее из дома. Морозный воздух обдал лицо острой свежестью, от которой закружилась голова. Мужик вывел ее за ворота, оглянулся кругом, и протянув по снегу шагов пятьдесят, перекрутил ее несколько раз на одном месте. Затем, сдернув мешок и больно толкнув ее в спину, прошипел над машиным ухом:
— А ну, драпай теперь вперед. И не вздумай оглянуться! А ну по-ошла, зараза! — И Мимоза побрела наугад: с обеих сторон утопавшей в сугробах улицы высились глухие заборы и — никого вокруг. Мертвая тишина. Лишь молодой месяц, повисший в предрассветном небе, стал свидетелем ее освобождения из «плена». Наконец, за поворотом оказалась она в узком переулке и, подняв голову, невдалеке увидела шпиль колокольни…
Тетя Клава, рыдая от радости, встречала на пороге:
— Господь нас услышал, деточка! Как ты? Уж не побили ли тебя, не издевались? Не заморозили?
— Нет, тетя Клава! Только к батарее приковали, все же — не в подвале. Да ладно, тетенька родная! Тебе-то больше досталось, чем мне! Как удалось-то меня освободить? Надеюсь, ты в милицию-то не обращалась?
— Да еще ночью сразу туда позвонила, а толку-то от них? Да знаешь ли, кому мы теперь по гроб жизни-то обязаны? Толику. Это он, сердечный, ни на секунду не задумался, прямо из кармана мне тыщу и вывалил! И морально очень сильно поддержал. Дай Бог ему здоровья!
— Какой Толик?!
— Да Удальцов! На наше с тобой счастье, он позавчера утром из Москвы приехал, а я-то его «уазик» случайно увидела — и к нему!
— Вот это да! Надо срочно деньги ему вернуть, спроси его — переводом из Москвы или как? Но самое-то ужасное, что мне в Лопатинске нельзя больше оставаться! Поедем со мной, тетя Клавочка! В Москве все условия для тебя есть, ведь и родители мои, наконец, вернулись, и о деньгах не будешь беспокоиться. А мама-то как обрадуется — столько лет не виделись! Решайся, наконец, ну?!