Под обломками

Андрес Кэти

Артём Волков. Чёрт возьми, что за человек? Занозчивый, высокомерный, отвратительный тип. Думает, что может рычать на всех, будто он тут царь и бог, только потому, что умеет держать скальпель. Его грубость вчера — этот взгляд, эти слова, "вали отсюда, пока я добрый" — до сих пор жгут меня, как раскалённый уголь. И этот момент, когда он схватил меня за волосы, этот его взгляд, от которого всё внутри перевернулось… Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, даже через бинт. Какого чёрта? Он не имеет права так себя вести. Не имеет права смотреть на меня так, будто я — что-то, что он хочет, но не позволяет себе.

И я ненавижу себя за то, что до сих пор думаю об этом. За то, что его запах — смесь антисептика и чего-то тёплого, мужского — всё ещё в моей голове.

— Самодовольный придурок, — бормочу, царапая ручкой по бумаге, выводя бессмысленные линии. — Думает, что весь мир крутится вокруг него. Спаситель, герой, да? А на деле просто грубиян с комплексом бога.

Я фыркаю, откидываясь назад, и тут же морщусь — рука отзывается резкой болью. Проклятье. Я смотрю на бинт, аккуратно наложенный его руками. Даже это бесит. Он сделал это так уверенно, так профессионально, будто я — просто ещё одна задача в его списке. А потом этот его вопрос: "Зачем ты здесь?" Как будто я не имею права быть тут, помогать, делать свою работу. Да кто он такой, чтобы судить меня? Я сжимаю ручку сильнее, почти ломая её, и в груди кипит смесь злости и чего-то ещё, чему я не хочу давать имя.

Я бросаю блокнот на спальник и встаю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хватит. Я не могу сидеть здесь и пережёвывать его слова, его взгляд, его проклятые руки. У меня есть работа. История, которую я должна рассказать. Люди, которые ждут, чтобы их услышали. Я хватаю свою сумку, проверяю, что камера и диктофон на месте, и выхожу из палатки. Утро в лагере серое, воздух тяжёлый от пыли и сырости. Несколько волонтёров сидят у костра, их лица усталые, но в глазах ещё горит искра. Я направляюсь к ним, решая, что начну с их историй. Артём Волков подождёт. Пусть катится к чёрту.

Я сижу на перевёрнутом ящике, напротив пожилого мужчины в оранжевом жилете. Его зовут Мехмет, он местный, бывший учитель, который теперь разносит воду и еду выжившим. Его руки дрожат, когда он говорит, но голос твёрдый, полный боли и гордости. Я записываю каждое его слово, кивая, пока он рассказывает, как потерял дом, но не потерял веру. Рядом с ним — молодая девушка, Айлин, волонтёрка, которая приехала из Анкары. Её глаза покраснели от слёз, но она улыбается, когда говорит о том, как спасла ребёнка из-под обломков. Их истории — это то, ради чего я здесь. Не ради какого-то самодовольного хирурга, который думает, что может прогнать меня одним взглядом.

Я заканчиваю интервью, благодарю их и встаю, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но злость всё ещё бурлит внутри, и я знаю, что не успокоюсь, пока не добью его. Артём Волков. Он думает, что может отмахнуться от меня, как от назойливой мухи? Ошибается. Я репортер, чёрт возьми. Я умею добывать истории, даже из самых упрямых людей. И я заставлю его говорить. Хочу я того или нет, его история — часть этой катастрофы, часть того, что я должна показать миру. А ещё, если быть честной с собой, я хочу доказать ему, что я не просто "хрупкая девушка", как он сказал. Я сильнее, чем он думает.

Я сжимаю ремень сумки и иду к больнице. Лагерь почти опустел — вертолёты увезли последних раненых, и теперь здесь только те, кто заканчивает работу. Пыль оседает на моих кедах, воздух пахнет гарью и антисептиком. Я стискиваю зубы, собирая всю свою решимость.

Он не прогонит меня снова. Не сегодня.

Внутри больницы тишина почти оглушает. Коридоры, ещё вчера забитые людьми, теперь пусты, только редкие шаги медсестёр нарушают тишину. Я подхожу к одной из них — молодой женщине с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Её платок чуть сбился, открывая прядь чёрных волос.

— Артём Волков — спрашиваю я, стараясь звучать уверенно. — Где могу его найти?

Она смотрит на меня, хмурится, качает головой. Я понимаю, что она не говорит по-русски. Проклятье. Я перехожу на английский, повторяя вопрос, но её взгляд остаётся пустым. Она пожимает плечами, бормоча что-то на турецком, и я чувствую, как раздражение снова подступает к горлу. Неужели так сложно найти одного человека?

— Доктор Волков? — раздаётся тонкий голос за моей спиной, и я оборачиваюсь. Передо мной стоит девочка, лет двенадцати, худенькая, с большими тёмными глазами и длинной косой, которая спускается до пояса. На ней потрёпанный свитер, слишком большой для неё, и джинсы, покрытые пылью. Её лицо бледное, но глаза яркие, живые, будто она не замечает хаоса вокруг. Она говорит по-русски с лёгким акцентом, и я невольно удивляюсь.

— Да, — киваю я, стараясь скрыть растерянность. — Ты знаешь, где он?

Она улыбается, чуть застенчиво, и указывает в конец коридора.

— Он там, в кабинете. Последняя дверь. Но… он, наверное, спит. Он почти не спал, — добавляет она тихо, и в её голосе мелькает что-то вроде восхищения.

Я киваю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Даже эта девочка говорит о нём с уважением. Конечно, он же герой. Спаситель. Фыркаю про себя, но благодарю её и иду в указанном направлении. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре, и я чувствую, как решимость начинает дрожать, как тонкая нить. Что я вообще собираюсь ему сказать? "Расскажи мне свою историю, или я не отстану"? Или просто кинуть в него этот проклятый блокнот и уйти?

Я толкаю дверь в конце коридора, и она открывается с тихим скрипом. Внутри полумрак, только слабый свет от разбитого окна падает на три стула, составленные вместе в подобие кровати. На них лежит он — Артём Волков. Его глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое. Он спит. Его тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, и я невольно замираю, глядя на него. Чёрт возьми, он красив. Даже сейчас, в этом хаосе, в грязном халате, с пятнами крови на рукавах. Его лицо, резкое, холодное, сейчас смягчено сном. Высокие скулы, тёмные брови, лёгкая щетина, которая делает его ещё более… настоящим. Я ненавижу себя за то, что замечаю это. За то, что моё сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на него.

Я тихо опускаюсь на пол, прислонившись к стене, и достаю блокнот. Не буду его будить. Не сейчас. Он выглядит таким уставшим, таким… человеческим. Я усмехаюсь про себя. Молчит, наконец-то. Без его язвительного тона, без этого взгляда, который режет, как нож. Я открываю блокнот и начинаю писать вопросы, которые хочу ему задать. "Почему ты здесь?" — пишу я, повторяя его собственные слова. "Что тобой движет? Ты правда такой холодный, каким хочешь казаться? Или это просто маска?" Ручка скользит по бумаге, но я то и дело поднимаю глаза, глядя на него. Его грудь медленно поднимается и опускается, и я ловлю себя на том, что слежу за этим, как заворожённая. Господи, Елена, соберись.