Под обломками
Шрифт:
— Артём Волков? — женский голос, тихий, но настойчивый, врезается в мои мысли, как гвоздь.
Я стискиваю зубы, не открывая глаз. Раздражение накатывает волной, горячей и тяжёлой. Только не сейчас. Неужели нельзя оставить меня в покое на эти чёртовы двадцать минут?
— Нет, — рявкаю, надеясь, что она уйдёт.
Она не уходит. Я слышу, как она делает шаг ближе, и её голос становится твёрже.
— Я знаю, что это вы, — говорит она. — Не могли бы вы…
— Не могу, — рычу, всё ещё не открывая глаз. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как усталость превращается в злость. — Вы, стервятники сенсаций, хоть имеете
Я жду, что она ответит что-то резкое или начнёт спорить, как делают журналисты, которые лезут сюда за своими историями. Но она молчит. Тишина становится такой тяжёлой, что я всё-таки открываю глаза. Она стоит передо мной — молодая, с длинными тёмными волосами, заправленными за ухо, и зелёными глазами, которые смотрят на меня с какой-то странной смесью обиды и упрямства. На ней пыльная куртка, джинсы в грязи, в руках блокнот и ручка. Конечно. Ещё одна, кто хочет "человеческую историю" для своей газеты, пока мы тут рвёмся на части, чтобы спасти хоть кого-то.
— Я не… — начинает она, но её голос дрожит, и она замолкает, сжимая блокнот сильнее. Её глаза блестят, но не от слёз — от чего-то другого. Упрямства? Злости? Я не знаю, и мне, честно говоря, плевать. Я слишком устал, чтобы разбираться.
— Уходи, — повторяю я, уже тише, но с той же сталью в голосе. — Найди кого-нибудь другого.
Она смотрит на меня ещё секунду, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её пальцы дрожат. Но она не спорит. Разворачивается и уходит, её шаги растворяются в гуле лагеря. Я откидываюсь назад, закрывая глаза, но облегчения нет. Её лицо — эти зелёные глаза, этот упрямый взгляд — впечатывается в мою голову, как фотография. Сука. Вскакиваю и всматриваюсь в оживленный коридор. Ушла. Ну и отлично.
Сон накрывает меня моментально.
21 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я стою в операционной, где воздух пропитан кровью, антисептиком и чем-то тяжёлым, гниющим, что оседает в горле. Свет лампы над головой мигает, отбрасывая рваные тени на потрескавшиеся стены. Мои руки, в перчатках, липких от крови, двигаются автоматически: скальпель, зажим, тампон. Пациент — женщина лет пятидесяти, с рваной раной на животе, куда вонзился кусок арматуры, когда её дом рухнул. Её дыхание слабое, глаза закрыты, но пульс ещё держится. Я стискиваю зубы, делая надрез, чтобы вытащить осколок. Кровь сочится, заливая перчатки, и Фатма, медсестра, молча подставляет лоток. Её лицо — маска усталости, но руки не дрожат. Мы все здесь на пределе, но останавливаться нельзя. Здесь каждая секунда — чья-то жизнь.
За разбитым окном слышен гул вертолётов, вывозящих самых тяжёлых. Их лопасти режут воздух, как крик города, молящего о спасении. Спасатели перекрикиваются на турецком, их голоса тонут в рёве экскаваторов, роющих завалы. Но здесь, в операционной, мир сужается до этой раны, этого осколка, этого боя за жизнь.
— Тампон, — говорю, не поднимая глаз. Фатма подаёт, её движения чёткие, отточенные. Арматура выходит с влажным звуком, кровь хлещет, но я успеваю зажать сосуд. Сердце колотится, руки не подводят. Никогда не подводят. Я зашиваю, стежок за стежком, пока женщина не стабилизируется. Её лицо серое,
— Следующий, — бормочу, сбрасывая перчатки в переполненный контейнер и надевая новые. Но Фатма качает головой, её тёмные глаза встречаются с моими.
— Пока всё, Артём, — говорит она хрипло, как будто кричала весь день. — Тяжёлых забрали вертолёты. Остальные в коридорах, но… тише стало.
Я киваю, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает. Тише. Слово звучит чуждо в этом аду, но она права. Коридоры, вчера забитые телами и криками, пустеют. Вертолёты увезли тех, у кого ещё есть шанс, в Стамбул или Анкару. Остальные ждут — на матрасах, в палатках, на голом полу. Ждут врачей, лекарств, надежды. Я выхожу из операционной, вытирая пот рукавом халата. Кровь на нём засохла коркой, её запах стал частью меня, как вторая кожа.
Коридор встречает непривычной тишиной. Нет криков, нет топота, только далёкий гул вертолётов и шёпот медсестёр, проверяющих пациентов. Я иду вдоль стены, ноги подкашиваются от усталости. Пять дней без сна, без еды, без жизни. Но эта тишина — как глоток воздуха. Впервые за дни я могу вдохнуть, не чувствуя, как пыль и смерть оседают в лёгких. Я прислоняюсь к стене, закрывая глаза, и позволяю себе это хрупкое облегчение.
— Доктор Волков? — голос Айше, хриплый, с мягким акцентом, выдергивает меня из полудрёмы. Я открываю глаза. Она стоит передо мной, её седые волосы выбились из-под платка, лицо покрыто пылью, глаза усталые, но цепкие. На ней оранжевый жилет координатора, потрёпанный, с пятнами грязи. — Надо посмотреть девушку. Рука.
Я хмурюсь, выпрямляясь. Из-за её спины выглядывает она. Та самая журналистка, которую я вчера отшил. Её лицо бледное, тёмные волосы растрёпаны, правая рука перетянута окровавленным полотенцем. Кровь пропитала ткань, тёмная, густая, капает на пол, оставляя пятна. Её зелёные глаза встречаются с моими — в них боль, но и то же упрямство, которое я видел вчера. Она стоит, чуть покачиваясь, но не отводит взгляд.
— Что случилось? — спрашиваю, кивая ей, чтобы подошла. Голос выходит резче, чем хотел, усталость делает меня грубее.
Айше пожимает плечами, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она привыкла видеть боль и не удивляется ей.
— Она помогала разгружать воду, — говорит Айше, её русский ломаный, но понятный. — Споткнулась и порезалось о стекло.
Я фыркаю, не сдержавшись.
— Мужчин не хватает разгружать? — бросаю, глядя на женщину, но мой взгляд цепляется за журналистку. Её щёки чуть розовеют, но она не отводит глаз, хотя пальцы сильнее сжимают блокнот.
— Артём, ты знаешь, — отвечает Айше, качая головой. — Любая помощь не лишняя. Она старалась.
Хмыкаю, но спорить не хочу. Она права. Здесь каждая пара рук на вес золота, даже если это руки журналистки, которая вчера не выдержала вида крови. Я киваю, указывая на кушетку в углу коридора.
— Садись, — говорю, смягчая тон. — Посмотрим.
Она опускается на кушетку, движения осторожные, будто боится пошевелить рукой. Я присаживаюсь рядом, снимая окровавленное полотенце. Рана на ладони глубокая, рваная, края неровные — стекло, чёрт возьми. Кровь сочится, но не сильно. Я беру антисептик из ящика, надеваю свежие перчатки и начинаю обрабатывать. Она морщится, но молчит, губы сжаты в тонкую линию. Её глаза следят за моими руками, и я чувствую этот взгляд, как тепло на коже.