Под обломками

Андрес Кэти

Мои пальцы работают быстро, очищая рану от грязи и осколков.

Они шипит и я бросаю взгляд — лицо бледное, но глаза горят упрямством. Она не сдаётся, даже когда больно. Это раздражает. И, чёрт возьми, впечатляет.

— Зачем полезла разгружать? — спрашиваю, не скрывая раздражения. — Ты журналистка, не грузчик. Сидела бы в палатке, писала свои истории.

Она сглатывает, пальцы на здоровой руке сжимают кушетку.

— Хотела помочь, — говорит она, голос твёрже. — Не могу просто смотреть, как люди… — она замолкает, глядя на окровавленное полотенце. — Я должна что-то делать.

Снова хмыкаю, но внутри что-то шевелится.

Я заканчиваю очищать рану, беру иглу и нить. Нужно зашивать.

— Будет больно, — предупреждаю, глядя в её глаза. — Обезбаливающий почти нет, так что... держись.

Она кивает, губы сжимаются сильнее, но взгляд не отводит. Я начинаю шить, игла входит в кожу, и её лицо искажается от боли, но она не издаёт ни звука. Только пальцы впиваются в кушетку, костяшки белеют. Я работаю быстро, стежок за стежком, стараясь не думать, как близко она сидит, как её прерывистое дыхание звучит в тишине. И твою ж... как вкусно она пахнет.

— Почему ты здесь? — спрашиваю вдруг, не отрываясь от работы. — Это место не для хрупкой девушки.

Она молчит, и я думаю, что не ответит. Но потом её голос, тихий, но твёрдый, нарушает тишину.

— Я и сама не рада тут быть — начинает и запинается. — Но меня ни кто не спрашивал. Так что я тут и ни куда не денусь пока не сделаю свою работу.

Поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами. Они блестят — не от слёз, а от чего-то другого.

— Глупо, — бурчу, возвращаясь к швам.

Она слабо улыбается, уголок губ приподнимается, несмотря на боль.

— А ты? — спрашивает она. — Зачем ты здесь?

Я замираю, игла зависает над её ладонью. Почему я здесь? Потому что это моя работа? Потому что не могу иначе?

— Потому то могу и хочу.

— И тебе не страшно?

Я поднимаю глаза и вижу в них то от чего становится тошно. Это не просто любопытсво, это работа.

— Не лезь больше в разгрузку, — говорю, снимая перчатки и вставая. — И держи руку в чистоте, инфекция здесь — последнее, что тебе нужно.

Она смотрит на меня, её глаза ищут что-то в моём лице, но я отворачиваюсь. Айше стоит рядом, наблюдая, и я киваю ей, чтобы ушла. Она уходит, бросив на девушку тёплый взгляд.

— Поговори со мной пожалуйста. — говорит она, и я слышу, как она встаёт с кушетки, её шаги лёгкие, но решительные. — Мир должен знать своих героев.

Останавливаюсь и резко оборачиваюсь, чувствуя как гневн закипает внутри. Она стоит в нескольких шагах, всё ещё сжимая свой дурацкий блокнот, как будто он её щит. Её рука, теперь забинтованная, слегка дрожит, но она держится прямо, подбородок вздёрнут.

— Я же сказал, — цежу, не скрывая злости. — Не герой я. Вали отсюда, пока я добрый.

Её глаза вспыхивают, но не страхом, а чем-то другим. Дерзостью? Она делает шаг ближе, и я невольно напрягаюсь. Она не боится. Чёрт, она должна бояться.

— А если нет, то что? — её голос режет, как нож, с вызовом, с той самой наглостью, которая заставляет кровь кипеть. Она стоит так близко, что я чувствую её запах — цветочный, неуместный в этом аду, пропахшем кровью и пылью.

Я теряю контроль. Усталость, злость, её проклятые глаза — всё сливается в одно, и я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Моя рука сама тянется к её волосам, пальцы цепляются за тёмные пряди, не сильно, но достаточно, чтобы оттянуть её голову назад. Она ахает, её рот приоткрывается, и её дыхание, горячее, обжигает

мои губы. Её зелёные глаза расширяются, но в них нет страха — только удивление и что-то ещё, что я не могу разобрать. Моя кровь стучит в висках, и я чувствую, как моё тело, несмотря на усталость, отзывается. Член напрягается, и я мысленно ругаюсь. Нихера себе, завелся. Это не то, что мне нужно. Не здесь, не с ней.

— Лучше бы тебе этого никогда не узнать, — цежу я, мой голос низкий, хриплый, почти угрожающий. Я смотрю в её глаза, и на секунду кажется, что она видит меня насквозь — мою злость, мою усталость, моё желание, которое я ненавижу в себе прямо сейчас.

Я собираю всю свою волю в кулак, отпускаю её волосы и отхожу назад, разрывая этот момент. Мои руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чтобы она не заметила. Она стоит неподвижно, её грудь вздымается от учащённого дыхания, глаза всё ещё прикованы ко мне. Вот теперь она испугалась. Или нет? Я не знаю, и мне плевать. Я разворачиваюсь и ухожу, мои шаги тяжёлые, как будто я тащу за собой весь этот чёртов лагерь.

Глава 9

Настоящее время. 17 октября

Я сижу в машине, припаркованной у её дома, пальцы постукивают по рулю, пока двигатель тихо гудит. Петербург всё ещё сырой, воздух тяжёлый, пропитанный влагой, хотя дождь прекратился. Фары выхватывают кусок тротуара, где лужи блестят, как осколки стекла. Я достаю телефон и набираю её номер, тот самый, что вытащил из её истории болезни. Да, я знаю, это не совсем по правилам, но мне было плевать. Её голос в трубке звучит торопливо, слова смазываются, как будто она бежит или роется в сумке.

— Лен, я у подъезда, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри что-то сжимается. Чёрт, я не должен так волноваться из-за какой-то встречи.

— Ага… сейчас… секунду… — бормочет она, её голос обрывается каким-то шорохом, и связь прерывается. Она бросила трубку. Я усмехаюсь, качая головой. Типичная Елена — всегда в движении, всегда чуть-чуть неуклюжая, но, чёрт возьми, это почему-то цепляет.

Я выключаю двигатель, выхожу из машины и встаю напротив её подъезда, засунув руки в карманы брюк. Вечерний холод пробирается под пальто, но я не обращаю внимания. Мои мысли заняты ею. Какого чёрта я вообще согласился? Это не просто кофе, не просто встреча. Это она — Елена, с её упрямым взглядом и голосом, который я не могу выкинуть из головы с Кахраманмараша. Я думал, что похоронил это, запер в ящике, который не открываю. Но вот она снова, как будто судьба смеётся мне в лицо.

Дверь подъезда хлопает, и она выходит. Я замираю. На ней кожаная куртка, тёмные джинсы и тот самый тёмно-зелёный свитер, который делает её глаза ярче, как лес после дождя. Чёрные кеды, потёртые, но ей идут. Прекрасна, как всегда. Я ловлю себя на этой мысли и тут же ругаю. Она не из тех, кто часами крутится у зеркала, подбирая платье и шпильки. Помню, как она говорила в Турции, что ей плевать на одежду, лишь бы было удобно. Тогда я подумал, что она просто выпендривается, что дома у неё шкаф ломится от шмоток. Но теперь вижу — нет, это правда она. И, чёрт возьми, я был уверен, что она наденет платье, уложит волосы, накрасит губы, решив, что это свидание. А она — вот, в джинсах и кедах, как вызов моим ожиданиям.