Побег

Кобрина Евгения

В день перед полнолунием у оборотней всегда было много дел. Они приводили в порядок свою деревню, свои дома, свои тела и души. Если были какие-то незаконченные дела, оборотни должны были их закончить: отдать долги, починить текущую крышу, зашить порванную рубаху, попросить прощения. Ведь после полнолуния всякий раз начинается новая жизнь, с чистого листа. Утром все работали на благо деревни, после обеда в своих домах, а к вечеру обязательной была баня, и час времени каждый проводил наедине с собой. После заката люди надевали чистую простую одежду и шли в лес, на поляну,

где собиралась вся стая. Альфа говорил торжественную речь о жизни и смерти, перерождении и освобождении и желал всем доброй Полной луны. Оборотни расходились по территории стаи и ждали полуночи, с наступлением которой смогут обернуться в волков и провести до рассвета время на четырех лапах.

Кэйтлин ругала себя, что сама не придумала план с лодкой в свой первый побег. Ведь в полнолуние все обернутся и это будет отличный шанс скрыться в океане. Она боялась только одного, что не сможет контролировать свое обратное обращение. Девушка никогда не пробовала обратное обращение в полнолуние. Другим оборотням это было не под силу, с приходом полной луны они становились волками, и ничто не могло помешать этому. Даже младенцы обращались в волчат, поэтому их закрывали в специальном доме, чтобы они не потерялись в лесу. Кэйтлин тоже обращалась вместе со всеми, даже когда узнала что она необычный оборотень. При полной луне она становилась волком, как и все, не теряя при этом своего человеческого сознания – девушка все контролировала и все помнила, как все оборотни. Но считалось, что ликантрол может не подчиняться луне, и не обращаться в полнолуние. Но Кэйтлин никогда не проверяла эту теорию, хотя её тетка убеждала, что так оно и есть, ведь на этой теории строился весь их план: очень трудно управлять лодкой волчьими лапами.

Но на сомнения больше не осталось времени, она либо обернется снова в человека и уплывет, либо нет, и тогда все приготовления напрасны. Девушка верила в лучшее.

Оставался только последний пункт их плана, надо было остаться в деревне в эту ночь, ведь если она пойдет в лес, Бартон не спустит с неё глаз, желая бегать вместе с ней. Девушка должна повредить себе руку или ногу, чтобы иметь основания остаться или притвориться больной, но не переусердствовать, чтобы сердобольная Дэрин не захотела остаться с ней и присматривать. И долго думая, они решили с теткой, что небольшая травма руки будет самой лучшей идеей. Оставалось только все провернуть.

К вечеру Бартон растопил баню, чтобы все домочадцы имели возможность помыться перед важной ночью. Сначала, пока жар был еще не большим, в баню пошли Дэрин и Милли, а когда печь растопилась до предела, настала очередь Бартона и Кэйтлин. Девушка помогла мужу как следует вымыться и отправила погреться в парилке, пока мылась сама. И когда закончила, наконец решилась на то, что оттягивала весь вечер. Кэйтлин зачерпнула ковшом кипяток, что грелся в бочке над печкой, и долго не задумываясь, быстро опрокинула его себе на левую руку. Страшная боль пронзила запястье, но девушка сжала зубы и не издала ни звука, она только выронила из рук чугунный ковш, и он с грохотом упал на пол. Кэйтлин быстро подбежала к чану с холодной водой и опустила туда руку, боль стала еще сильнее, и на глаза навернулись слезы. Так ей и надо за её ложь!

Дверь открылась, и из парилки показался Бартон,

он услышал шум:

– Все хорошо?

– Обожглась, – только и сказала жена и зажмурила глаза, боль в руке никак не проходила.

Мужчина быстро подошел к ней и тревожно посмотрел на руку, она все еще находилась в чане с холодной водой:

– О печку?

– Нет. Кипятком обварилась.

– Покажи.

– Ничего, сейчас пройдет.

Но муж не стал слушать и аккуратно достал её руку из воды. Запястье и часть предплечья уже покраснели и стали покрываться волдырями. Бартон обеспокоенно посмотрел на девушку:

– Сильно. Как ты так?

– Случайно, не удержала ковш.

– Идем в дом, нужно обработать кожу.

– Ничего, подержу в холодной воде и пройдет, –- отмахнулась девушка и снова опустила руку в чан, боль опять накрыла сильным спазмом.

Бартон нахмурился, быстро надел штаны, а потом завернул Кэйтлин в кусок льняной ткани. Он опять достал раненое запястье из воды и аккуратно поднял жену на руки.

– Я обварила руку, не ногу, – попыталась она воспротивиться, но муж уже выносил её из двери.

Следующие полчаса все крутилось вокруг раненой девушки. Дэрин быстро приготовила нужную мазь, Бартон наложил целебную повязку, а Милли, глотая слезы и все же не отводя взгляда от вздувшейся кожи на руке, каждые пять минут спрашивала, больно Кэйтлин или нет.

– Нет, Милли, уже не больно.

– Тогда почему ты вздрагиваешь, когда папа мажет мазь? – обвиняя, спросила девочка.

– Потому что она неприятно холодит, – соврала Кэйтлин.

Бартон хмуро посмотрел на жену, но во лжи не уличил. Когда повязка была наложена, Кэйтлин сказала:

– Ну все, хватит вокруг меня бегать. Вам уже пора собираться.

– Я останусь с тобой, – сказал Бартон.

Кэйтлин удивленно распахнула глаза:

– Зачем? Это пустяки. Ты наложил повязку, все пройдет. Ты должен пойти в лес, незачем оставаться.

– Правильно, – поддержала её Дэрин. – Ты иди, я останусь.

Кэйтлин посмотрела на женщину:

– Ну правда, зачем, я же не маленькая и не умираю. Ты тоже иди, побегать под луной необходимо для оборотня. Тем более, когда я обернусь, мне может полегчать, и тогда я тоже решусь на небольшую прогулку.

– Нет, – сказал Бартон, – никаких прогулок. Повязка спадет, и могут остаться рубцы на коже.

– Хорошо, значит без прогулок. Буду лежать на крыльце и выть на луну, – улыбнулась девушка.

– Давайте я останусь с Кэйтлин, –- предложила Милли.

– Тебе разве не хочется побегать с детьми? – спросила Кэйтлин, а сердце защемила от нежности к девочке.

– Хочется, –честно признался ребенок.

– Значит, решено, все идут на поляну, а я остаюсь. Ничего со мной не случится.

– Я провожу тебя в спальню, – сказал Бартон и повел жену наверх.

В спальне он усадил её на кровать, а сам стал переодеваться к выходу:

– Точно не хочешь, что бы я остался?

– Определенно.

– Сильно болит?

– Уже нет.

– Я не Милли, мне не нужно врать.

– Правда, уже легче.

Бартон подошел к жене и присел рядом:

– Переживаю за тебя, не хочу оставлять.

– Ну что может случиться? Ничего со мной не будет.

– До сих пор не понимаю, как так вышло.