Плут
Шрифт:
— Мы можем поговорить?
— О чем нам говорить?
— Я пришла извиниться.
Дикон открыл дверь и шагнул в сторону, пропуская ее вперед.
— Садись, — он указал на диван и, подождав, когда она усядется, сел напротив нее на стул.
Коуди подумала, что он ничем не напоминал звезду кантри-вестерна, объездившего весь мир и певшего миллионам. И все же он был как-то по-особенному красив, несмотря на простецкие штаны и обыкновенную тенниску.
— Я чувствую себя по-идиотски, — призналась Коуди. — Не только потому, что волновалась из-за Кетти, но и из-за того, что близко принимала к сердцу мнение посторонних.
— Ты должен верить мне, Дикон.
— Итак, ты была больше озабочена тем, что могут подумать, если увидят меня и Кетти вместе. Я не уверен, что хуже, Коуди.
— Она моя дочь, и я хочу защитить ее от пустых сплетен. Ты не можешь винить меня за это, Дикон.
Коуди помолчала и вздохнула.
— Когда ты одна, люди всегда критикуют тебя и постоянно указывают, в чем ты ошибаешься в воспитании ребенка. Возможно, я слишком эмоциональна, потому что всякий раз, когда я совершаю малейшую ошибку по отношению к Кетти, я чувствую себя полной неудачницей. И не могу мириться с таким ощущением.
Коуди снова помолчала.
— Иногда мне кажется, что я потерпела крах во всех своих начинаниях…
— При наличии мужа ты все равно не избежала бы критики, — возразил Дикон. — Так уж повелось…
Она снова задумалась.
— Я всегда старалась быть для Кетти всем — матерью, старшим товарищем, другом. Прочла немало книг о воспитании. Я не смогла в совершенстве овладеть искусством быть хорошей матерью.
Коуди горько улыбнулась.
— Например, вчера дважды мне звонили и спрашивали, знаю ли я, что Кетти развлекается в твоей машине. Я подумала, что, вероятно, я ужасная мать, если не знаю, где моя дочь и чем она занимается.
Он задумался.
— Но, по-видимому, ты и не можешь знать, где Кетти бывает в течение дня, Коуди. Тебе следует доверять ей, она сама примет верное решение. Не можешь же ты контролировать каждый ее шаг.
— Легко говорить, — Коуди была готова расплакаться. — Кетти — это все, что у меня есть. Мне хочется идти рядом с ней, помогать и смотреть, чтобы она не споткнулась.
Его до глубины души тронули ее слезы. Дикон взял ее руку и поднес к губам.
— Все мы спотыкаемся, Коуди. Такова жизнь. Задача в том, чтобы научиться вставать, стряхивать с себя грязь и продолжать-идти дальше.
Когда Коуди заговорила, голос у нее дрожал:
— Что ты сейчас и делаешь? Он хмуро посмотрел на нее.
— Да, полагаю, что так.
Дикон сжал ее руку. Никогда она еще так не выглядела. Глаза мерцали, как драгоценные камни. Наконец, одна слезинка скатилась по щеке.
— Иди сюда, — он потянул ее за руку, Коуди колебалась, затем встала и неуверенно посмотрела на него. Он посадил ее себе на колени.
— Не плачь, детка, — сказал он, прижимая ее к себе и на минуту замер, чувствуя комок в горле. Она была нежной и желанной. В нем шевельнулись чувства, которые он считал давно умершими, чувства, одновременно пугающие и восхитительные. Затем, когда он был не в силах сдерживаться, он нагнулся и поймал ее губы своим ртом.
Поцелуй был нежным и неторопливым. Коуди обхватила его шею руками и прильнула к нему, когда он
Дикон встал, подняв ее в своих руках, а она зарылась лицом у него на груди, ища его тепло и его запах. Коуди смутно осознавала, что он уносит ее из комнаты. Следующим, что она поняла, было то, что ее опустили на нечто мягкое. Его постель. Она вздохнула и притянула его ближе.
Одежды стали помехой, но вполне преодолимой. Дикон медленно раздевал ее, целуя каждый обнажающийся кусочек ее тела, словно он открыл нечто ценное и необычное. Он целовал и пробовал на вкус. Он начал с пальцев, прижимаясь губами к каждому их кончику, затем просовывая между ними язык. Он целовал ее ладони, запястья, всю руку, прижимая губы к внутренней стороне локтя, где бешено бился пульс, посылая отчаянные сигналы целующим губам. Он обхватил ее груди своими ладонями и она почувствовала себя в раю.
Когда Дикон наконец сомкнул рот вокруг ее соска, с губ у нее слетел вздох. Где-то внизу живота возникло нежное, сосущее ощущение. Ее руки были в непрерывном движении. Они исследовали твердые линии тела, прижимаясь к тугим, жилистым мускулам спины и грубым волосам на его груди, мягкому пушку на шее.
Дикон ласкал ее пупок, он обошел вокруг него языком, а затем нырнул в него. Он двинулся губами к ее бедрам и Коуди выгнулась ему навстречу. Рот его был горячим и жар встретился с жаром. Боль в животе была столь же приятна, как и непереносима. Она раскрылась еще больше, чтобы отдаться пьянящим ощущениям. Она ощущала, как сердце внутри набухало желанием и была тронута до слез сладостью и нежностью, которые пробудили прикосновения Дикона. Так это всегда и бывает, когда встречаются сердца и души. А она ушла от всего этого…
Наконец, Дикон вошел в нее и она была захвачена чем-то мощным. Захватило дух. Коуди оставалось только держаться за свою драгоценную жизнь и молиться, чтобы у нее остался здравый смысл.
Дикон мычал и бормотал что-то несвязное.
У Коуди шумело в ушах. Они дрожали в объятиях друг друга. Прошло немало времени, прежде чем они заговорили. Они просто лежали, тела были влажные и усталые, но души ликующие. Дикон смотрел на нее, на ее мирное спокойное лицо, на глаза, прикрытые ресницами.
— Коуди?
— Хм?
— Я все еще тебя люблю. Она открыла глаза и посмотрела на него. Когда она заговорила, голос у нее дрожал:
— А я никогда не переставала тебя любить.
Это сообщение наполнило его чем-то хорошим, согрело темные уголки его сердца, устранило часть горечи, которая занимала такое большое место в его жизни в последний год. Впервые за эти месяцы он почувствовал перед собой надежду.
— Нам надо поговорить, — проговорил он чуть погодя. — Я хочу знать о Генри Коксе.