Плут

Хьюз Шарлотта

— А…

— По-моему, все очевидно — собираю мусор, — по-деловому заметил Дикон.

— Кто тебя надоумил?

— Моя леди по коммунальным услугам. Не думаешь же ты, что я сам напросился на эту работу? Ну, а теперь, если не возражаешь, я очищу еще пару миль, чтобы закончить рабочий день. Полагаю, к тому времени, когда закончится моя трудовая повинность, в Калгари не останется ни щепотки мусора.

Коуди была рада, что на нем были солнцезащитные очки, ей не хотелось в данный момент встречаться с ним

глазами.

— Но, Дикон? Ведь есть же и другая работа, которую ты можешь выполнять. Это…

— Занятие для неудачников? — закончил он за нее. — Ты это хотела сказать? — Он отправился дальше, поддевая пустую пачку сигарет палкой. Затем повернулся к Коуди и поднял очки высоко на лоб. — И все это время я полагал, что хуже быть не может.

— Я знаю Алму Блек. Она хорошая женщина. Я не могу представить себе, чтобы она заставила тебя делать такую работу, если только…

Коуди замолчала..

— Если я не вызвал у нее симпатии? — он не дал ей ответить. — Ну, так есть работа хуже, чем собирать мусор вдоль шоссе. Здесь я, по крайней мере, один. Я не хочу, чтобы на меня глазели, строили догадки и шептались. Кроме того, мне не нравится больничное окружение.

— Больничное? О чем ты говоришь?

— Алма Блек хотела, чтобы я работал в госпитале.

— И что бы ты там делал?

— Развлекал и морально поддерживал больных и умирающих. Предполагалось, что я пойду в детское отделение и буду валять дурака, объясняя детишкам, что все отлично и они поправляются, даже если кто-то из них прекрасно знает, что не дотянет до следующего дня рождения.

Дикон вздохнул.

— Что ты сказал мисс Блек?

— А как ты думаешь? — ответил он, показывая палку. — Отказался.

— И объяснил, почему?

— Ты еще спрашиваешь, — он ухмыльнулся. — Я не детский психолог. Я и с жизнью-то сейчас не в ладах, тем более со смертью.

— Ты сказал мисс Блек о своей сестре? Брошенный им взгляд сказал ей, что на эту тему он больше разговаривать не желает. Но она знала, что если бы Алма Блек знала, что сестра Дикона умерла в Калгари Дженерал, то никогда не предложила бы ему там работать.

— Нет, я ничего не говорил ей о Кимберли и не собираюсь этого делать. Давай оставим этот разговор.

— Почему? — добивалась она своего. Дикон со злостью воткнул палку в землю.

— Это мое личное дело, — чуть не заревел он. — И потому, что я сыт по горло тем, что моя жизнь выставляется напоказ всякому, кто в состоянии заплатить за бульварную газетенку. Ничто не свято, не лично. Этим людишкам нравится выворачивать твое нутро, чтобы весь мир мог смотреть, как ты истекаешь кровью. Я это прошел. Они уже отняли у меня год жизни.

— Мисс Блек ничего не сказала бы тебе, Дикон.

— Может быть, и нет, так как я ничего не сказал ей. И ты не говори.

— Но, Дикон…

— Нет! — Коуди

даже подпрыгнула, когда он бросил ей в лицо «нет». Понимаешь, я не могу понять, как это пресса до сих пор не докопалась до Кимберли. Благодарю судьбу, у меня хоть что-то осталось, что не надо делить с чужими людьми. Я не хочу пережить еще раз болезнь и смерть сестры благодаря этим поганым газетенкам.

Минуту Коуди молча смотрела, как он работает. Спорить было бесполезно.

— Ты должен работать и во время дневной жары? — спросила она, ощущая послеполуденный зной на своем лице.

Он покачал головой, не прерывая работы.

— Собственно говоря, предполагается, что я делаю это утром. Но для меня время не имеет значения. Чем дольше я работаю, тем быстрее отработаю свои часы. Так ведь?

По его словам было ясно, что время тянется для него ужасно медленно.

— Ну… — Коуди помолчала. — Думаю, мне лучше уйти.

— Все в порядке, Коуди. Не беспокойся… В его словах звучала усталость, но и решимость выполнить свое намерение.

Коуди почувствовала, что он тяготится работой, которую вынужден выполнять.

— Хорошо, Дикон, я ухожу. Она повернулась и пошла к машине. В конце дня, когда Дикон поставил машину в гараже Коуди, настроение у него было паршивым. Ему было жарко, он чувствовал себя так, будто его долго жарили на солнце.

— Привет, Дикон.

Подходя к дому и поднимаясь по лестнице, он лишь смутно осознавал присутствие стоящей у почтового ящика Кетти. Он пробормотал что-то себе под нос и исчез, войдя в дом. Кетти смотрела, как он уходит, и на лице ее было откровенное огорчение от того, что он не остановился поболтать.

– ...а я говорю тебе, что он, кажется, даже не узнал меня, — жаловалась она несколько минут спустя матери. — Буркнул что-то… Я не разобрала, что и проковылял по лестнице!

Коуди ясно видела, что самолюбие дочери было уязвлено.

— Ты говоришь, он ковылял?

Девочка с несчастным видом кивнула, затем помолчала, словно раздумывая, не сказала ли она матери больше, чем собиралась.

— Может, он просто устал, — сказала она, подумав.

«Или напился», — подумала Коуди про себя, чувствуя, как при мысли о ковыляющем перед впечатлительной двенадцатилетней девочкой Диконе, в ней просыпается гнев.

А, возможно, я подействовала ему на нервы тем, что постоянно околачивалась около него. Он ведь звезда… У него нет времени на разговоры с мелюзгой.

Коуди слушала себя и изо всех сил старалась, чтобы голос ее, когда она заговорит, звучал естественно:

— Почему бы тебе не пойти и не сделать салат к грандиозному обеду, который ты нам готовишь? — предложила она. — Я поговорю с Диконом.

— Ой, ма, ты собираешься с ним поговорить? — охнула Кетти. — Теперь он подумает, что я ябеда.