Плохие девчонки

Уилсон Жаклин

— Гадкая, гадкая, дрянная! — закричала я и ударила Ким.

Она была выше меня на голову, но моя рука сама собой поднялась и ударила ее по щеке. Ее лицо побелело, на щеке остался красный след, глаза потемнели.

— Ах так! — сказала она, делая шаг вперед.

Я знала, что мне несдобровать. Оттолкнула Сару, увернулась от Мелани и бросилась на проезжую часть, подальше от Ким, готовой растерзать меня на месте.

На меня со страшной скоростью неслось что-то красное и огромное. Раздался визг тормозов. Автобус. Я закричала. И упала.

ОРАНЖЕВЫЙ

— Мэнди!

Боже мой! Ты жива?

Я открыла глаза.

— Вполне, — ответила я дрожащим голосом.

Надо мной склонился Артур Кинг. Его очки съехали набок, рот распахнулся от ужаса. Вокруг начали собираться люди. Какая-то женщина опустилась рядом со мной на колени. Я видела все как в тумане. Моргнула — но все осталось расплывчатым.

Я попыталась приподняться.

— Лежи, милая, тебе нельзя вставать до приезда врачей, — сказала женщина. — Шофер автобуса сейчас вызовет «скорую».

«Скорая»! Неужели я так сильно расшиблась? Я пошевелила руками и ногами. Они меня слушались. Ощупала голову, пытаясь понять, есть ли шишки. Руку до локтя пронзила боль.

— Успокойся, дорогая. Скажи мне, как тебя зовут и где ты живешь. Мы позвоним твоей маме, — попросила женщина.

— Ее зовут Мэнди Уайт. Она из моего класса, — ответил за меня Артур Кинг.

— Ты был с теми гадкими детьми, которые за ней гнались? — гневно спросила женщина. — Я все видела! Я сидела на переднем сиденье и хорошо разглядела, как вы выгнали ее на дорогу. Она могла погибнуть!

— Я думал, она погибла. — Артур задрожал. — Я должен был их остановить.

— Ты не виноват, — сказала я. И повторила, глядя на женщину: — Он не виноват.

— Мальчик не гнался за ней. Только девчонки, — подтвердил кто-то.

Все обернулись. Но Ким, Мелани и Сара будто испарились.

— И не стыдно им обижать такую малышку! Сколько тебе лет, милая? Восемь?

— Десять, — поправила я. — Почти одиннадцать.

— Где ты живешь, Мэнди? — спросила та же женщина.

— Дом пятьдесят шесть по Вудсайд-роуд. Только, пожалуйста, не надо звонить маме. У меня ничего не болит. Она будет страшно волноваться. И вообще, ее нет дома, она у зубного, — сказала я, вновь пытаясь приподняться.

Перед глазами по-прежнему была пелена. Внезапно я поняла, в чем причина.

— Мои очки!

— Они у меня, Мэнди. Только они сломались пополам, — сказал Артур. — Положить их тебе в карман?

— Как ты себя чувствуешь, малышка? — спросил шофер. Он отстранил Артура и наклонился надо мной.

— Уже лучше, — угрюмо сказала я, переживая из-за очков.

— «Скорая» будет с минуты на минуту. По-моему, ты не пострадала, но лучше, чтобы врач тебя осмотрел. Тебя заберут в больницу, а мы позвоним твоей маме.

— Я позвоню, — кивнула женщина.

— Не надо, — взмолилась я и расплакалась.

— Ну, не плачь, не плачь. Видите, как она напугана.

— Я и сам до смерти перепугался, — признался водитель. — Они бросились прямо под колеса, сперва эта крошка, потом те три девицы. Я ничего не успел сделать. Хорошо, я заранее притормозил, подъезжая к остановке. Удар был совсем слабым, думаю, она

потеряла сознание от страха.

— Я думал, она умерла. Лежала и не шевелилась, — проговорил Артур. Он протиснулся между женщиной и водителем и сжал худенькими пальцами мою ладонь. — Не плачь, Мэнди. Все уже позади, правда-правда.

Но я рыдала и рыдала, не в силах остановиться. Голова болела так, что я не могла даже ответить на его пожатие. Мне хотелось вскочить и убежать домой, но тут подъехала «скорая», Артура оттеснили, меня положили на носилки и увезли. Я пыталась успокоиться, ведь большие девочки не плачут. У меня даже не было платка; из носа текло, и добрая медсестра протянула мне салфетку. Она обняла меня, назвала цыпленком и сказала, что все будет хорошо. А потом закудахтала, как курица, чтобы развеселить меня.

Мы приехали в больницу, и мне снова стало страшно, потому что я никогда раньше не была в больнице, но видела по телевизору жутких окровавленных пациентов, кричащих от боли, и операционные, где режут живот и выпускают кишки.

Эта больница оказалась совсем не страшной. Меня провели через комнату ожидания, где стояли стулья и сидели родственники больных, и поместили в маленькую палату. Мама еще не приехала, и со мной осталась медсестра. Пришла врач. Она ощупала меня, посветила фонариком в глаза и сделала рентген. Это было не больно, только слегка утомительно, потому что надо было сидеть смирно и не шевелиться. Мне рассказали, как работает рентгеновский аппарат, я увлеклась и стала задавать вопросы, врач похвалила меня и назвала умницей. Мне стало даже нравиться в больнице. Потом меня отвели в палату ждать, пока будет готов снимок. Тут раздался голос мамы, и она ворвалась в палату. Ее лицо посерело, а щека раздулась от наркоза — ведь она прибежала прямо от зубного.

— Ох, Мэнди! — сказала она, обнимая меня.

Как ни глупо, от этих слов я вновь зарыдала, и она принялась покачивать меня, как младенца.

— Ну-ну, все прошло. Мамочка рядом.

Я зарылась лицом в ее мягкий живот, вдыхая запах горячей выпечки и талька. Мне было так стыдно, что я сказала Ким, будто она мне не мать, что я заплакала еще пуще.

— Подожди, милая. Я приведу сестру. Тебе нужно дать обезболивающее. Ты же у меня такая храбрая девочка, ты никогда не плачешь.

— Нет, не уходи. Не надо сестру. У меня ничего не болит, разве что самую капельку. Мама, я разбила очки, представляешь? Прости меня.

Но мама совсем не расстроилась из-за очков, хотя они и стоили больших денег.

— Мы склеим их суперклеем, — сказала она. — Если бы можно было склеить твою руку! Уверена, она сломана.

Но рука оказалась не сломана. Сильное растяжение, вот и все. Мне замотали кисть и сделали поддерживающую повязку.

— Ну вот, готово, — сказала сестра, аккуратно завязывая бинт. — Постарайся больше не прыгать под машины, Мэнди.

Я вежливо улыбнулась, но мама гневно взглянула на медсестру.