Пленники солнца
Шрифт:
И меня будто пронзило молнией, оставив гореть заживо посреди выжженного поля. Всё это уже существовало в моей жизни. Всё и даже больше. То, чего я никогда не найду ни в ком другом. Вот только никогда этому не суждено будет перерасти в нечто иное, чем платоническая близость двух родственных душ.
Вылив на Стаса ушат ледяной воды в виде болезненного отказа и отвратительной правды, я оттолкнула от себя действительно хорошего человека. Ему хватило достоинства не упрекать меня и не устраивать сцен, хватило мужества уйти с высоко поднятой головой, не выставляя на всеобщее обозрение разбитое сердце. За время сборов он не обронил ни слова, лишь покидая квартиру, кинул вроде
«Я знал…»
Что заставило меня почувствовать себя ничтожеством, разбрасывающимся людьми направо и налево.
Он знал. И я об этом тоже знала, долгие годы обманывая себя и всех окружающих. Я всегда любила только Макса и всегда буду любить лишь его. Но я не могла признаться ему в своих чувствах, прекрасно осведомленная о его истинном отношении ко мне. Я была для него лишь младшей сестрой, той, кому требовалась опека и забота, той, на кого он никогда не посмотрит как на женщину, отдавая время, эмоции и любовь, но совершенно иную. Ту, которой стало мало и от которой захотелось спрятаться. Именно тогда я приняла решение, способное оборвать эту болезненную привязанность раз и навсегда. Решение, перевернувшее с ног на голову не одну жизнь, направившее энергию на спасение других людей.
Кожа горела под пристальным взором глаз цвета штормового неба, медленно покрываясь румянцем. Сердце предательски грохотало о ребра, выдавая волнение. Он не сводил с меня взгляда, требуя ответов. Но я не могла оттолкнуть его, признавшись в глупых романтических чувствах к нему, разъедающих, словно черви, любую мою попытку завязать крепкие отношения и полюбить другого. Узнав об этом, Макс лишь потреплет меня по голове, сказав, что все это глупости и мне показалось. Ведь так легко перепутать нашу привязанность, пронесённую через целую жизнь, с чем-то большим, чем дружба и забота. У меня остался всего один вечер, и я не собиралась портить его Жёлтому глупой драмой и неуместными признаниями. Время всё лечит, и это пройдет, оставив рядом того, кем он был и будет всегда – братом и другом.
– Пчёлка, – сказал чуть мягче, почувствовав стену, начавшую выстраиваться между нами. – Ты знаешь, что я рядом, верно?
Тихо кивнув, попыталась проглотить образовавшийся в горле ком.
– Я никому не позволю обидеть тебя. И тем более, не обижу сам. Не бойся делиться со мной. Пусть я бываю кретином, игнорирующим чувства других, но ты – ты моя Пчёлка. Моё красное драже Эм’энд’Эмс.
Он положил руку поверх моей ладони, а внутри меня всё встрепенулось, желая приблизиться к нему и позволить на мгновение забыть обо всём, кричащем «против», и почувствовать так, как всегда стремилось. Вот только, подлетев достаточно близко к его солнцу, согревающему меня и всех вокруг него, я опалю крылья о безответность чувств и буду болезненно падать, оплакивая потерянную дружбу и потерянную любовь.
– Я знаю, Жёлтый, – посмотрела на него, улыбнувшись, замерев от того, насколько он прекрасен, задвигая в дальний чулан забытых желаний свои чувства.
Мне нужен всего один вечер, и тогда жизнь сама расставит все по своим местам.
ГЛАВА 2
– Серьёзно? Он? – скрестив руки на груди, Макс с раздражением смотрел через окно на парня, топчущегося на тротуаре.
– Да! Он, – улыбалась в ответ, наблюдая за выражением лица друга.
Мы стояли в кафе после традиционного обеда- знакомства Жёлтого с моим новым парнем – и вели уже ставший привычным
– Нет, Пчёлка! Серьёзно? Это он – Тот Самый? – повернулся ко мне нахмурившись.
– Да, Макс! Да! Это он – тот самый Стас, о котором я тебе рассказывала.
Каждое подобное знакомство заканчивалось одинаково. Мой новый приятель выходил на улицу подышать свежим воздухом, предоставляя нам несколько минут наедине. В ожидании вердикта Жёлтого о Стасе я уже знала, что он скажет, как и знала наизусть его мимику, не скрывающую эмоций, выражающих недовольство моим выбором. Но я любила эти моменты, понимая, что поведение Макса продиктовано лишь беспокойством обо мне, как понимала и то, что в результате он примет любого, кто сможет сделать меня счастливой.
– Мая, посмотри на него!
– Смотрела! И очень внимательно смотрела и не заметила ничего такого, что могло бы насторожить!
– Неужели тебя ничего в нём не смущает? – перевел глаза с меня на Стаса и снова на меня, еще сильнее сдвинув русые брови.
– Нет, Макс! Ничего! Что с ним не так? Говори?
– А то, что у него рожа бл***а, Мая! Как ты не видишь этого? – махнул рукой в окно, не отрывая взгляда от меня.
– Жёлтый! Это уже не смешно! Для тебя каждый парень, который пытается за мной ухаживать – бл***н! Ты так говорил про всех, кто пытался попробовать построить что-то со мной! Про всех!
– И где они теперь?
– Ты их всех распугал!
– Чёрт, Пчёлка! Их нет, потому, что они оказались му***ми! Как можно так просто отказаться от ТЕБЯ из-за брата-кретина, проверяющего их на прочность? Ты достойна большего! Кого-то, кто будет тебя боготворить.
Обеспокоенный взгляд, наполненный грустью и нежностью, от которой у меня в ответ саднило сердце, сказал мне обо всех его чувствах без слов. Макс любил меня так же сильно, как и я его. И это делало нашу жизнь проще и одновременно с тем усложняло её, превращая в беспрерывный парный танец, где не находилось места третьему. Поддерживая друг друга во всех начинаниях и разделяя вместе тревоги, печали и самые счастливые моменты, мы слишком заботились о благополучии другого, часто забывая о собственном.
Порой мне казалось, что мои неудачи в любви доставляли Жёлтому гораздо больше боли, чем мне. И от того презирала себя, вместе со своей неспособностью построить стабильные отношения и сделать одним поводом для тревог Макса меньше.Именно поэтому с радостью принимала его, как говорили окружающие, чрезмерную опеку. И к тому же мне нравилась его забота, нравилось его участие. Даже раздражение, вспыхивающее у меня порой в спорах по поводу моего выбора, и то не могло взять верх над готовностью принимать его ворчание. Не обижали и едкие замечания по поводу моих парней, и грубость, допускаемая им в общении с ними, всё воспринималось как что-то само собой разумеющееся. Макс не был злым человеком, просто осторожным. Ему не хотелось видеть меня с разбитым сердцем. Разве можно его винить в желании оградить близкого человека от разочарований? Я знала, он желал для меня лучшего и постоянно напоминал об этом не только словами, но и поступками. И я мечтала о том же для него.