Пленница
Шрифт:
— Джеймс, ни один человек не сделал бы больше, чем ты. Ты остался верен своим корням — всем корням. В застигшей нас буре мы способны делать только то, что в наших силах. Мне больно говорить это, потому что я боюсь за тебя. Я очень хотел бы уберечь тебя от пушек, но ты должен поступать так, как говорил: в соответствии с голосом совести. И тогда, брат мой, что бы ни случилось, ты спасешь свою душу.
Джеймс улыбнулся:
— Ты не только чертовски хороший брат. Ты мудрый и очень хороший человек.
— Спасибо. Я стремлюсь к совершенству.
— А Тара знает об этом? — пошутил Джеймс.
— Я
— За Тару! — Джеймс приподнял рюмку. — Отличное бренди. Однако роскошь здешней жизни пробуждает во мне чувство вины. Вкусно есть, жить в таком тепле, спать с такими… удобствами…
Джаррет нахмурился.
— Я стал слишком увлекаться бренди. — Джеймс поставил рюмку и направился к окну. — Джесэп должен очистить все хорошие земли от краснокожих. Но там, в том районе, очень много банд. Оцеола рядом. Филипп, Аллигатор — тоже. Джесэпу придется гнать своих людей через джунгли и болота. Но думаю, ему удастся добиться этого. Мне ненавистна война, Джаррет! Отвратительна мысль о том, что она будет тянуться бесконечно. Мне же вопреки собственной воле придется балансировать, воевать, отчаянно взывать к благоразумию и при этом почти всегда знать, что мои слова едва слышны. Я ненавижу повторять лживые слова. Мне гадко молиться о том, чтобы наступил конец… я молюсь за будущее. За Дженифер, за себя. За другое время, другую жизнь.
— Я знаю, — тихо сказал Джаррет. — Боже милосердный, я знаю.
— Я хотел бы… — начал было Джеймс, но осекся, и на губах его заиграла легкая улыбка, когда он посмотрел в окно. — Вон Тара едет верхом. А ведь твоя жена просто неподражаема.
— Ты прав, — согласился Джаррет.
— Она теперь ведет себя осмотрительнее во время верховых прогулок? — Джеймс впервые столкнулся с невесткой, когда его отряд располагался поблизости, а Тара заехала чуть дальше, чем следовало бы. Джаррет полагал, что жена извлекла из этого урок, а Джеймс не знал, осознает ли она, насколько ухудшилось положение с начала войны.
— Тара очень осторожна и никогда не покидает границ владений, — заверил брата Джаррет.
— Она едет с дочерью Уоррена, — пробормотал Джеймс.
— М-м-м, — чуть раздраженно промычал Джаррет. Джеймс вздохнул:
— Я же извинился перед тобой за то, что был груб с ней на твоем торжестве.
— А перед ней ты извинился?
— Думаю, мне удалось объяснить девушке свое поведение.
— Если ты остаешься, не присоединиться ли нам к ним? Надеюсь, ты будешь любезен, хотя бы ради меня.
— Ладно.
— Обещаешь?
— Да.
— Перекрестишься?
— Джаррет, мы же взрослые мужчины.
— Перекрестись. Даже Мэри заставляла тебя делать это, помнишь?
— Мне не нравится, что ты сомневаешься в моих словах.
— Я всегда доверяю тебе, особенно если ты перекрестишься. Джеймс раздраженно пожал плечами.
— Вот те крест! — И он слишком истово перекрестился. — Ну, так ты присоединишься к жене, прежде чем она постареет и поседеет?
— Готов и жду тебя. — Джаррет указал брату на дверь и низко поклонился.
— В тебе слишком много крови белых. — Джеймс покачал головой и с улыбкой прошел мимо брата.
Типа
— Конечно, там сейчас мало что осталось. Часть хижин еще сохранилась, но Джеймс увел свой народ, тех, кто не умер от лихорадки и не погиб во время боев.
— Бои шли близко?
— Очень близко.
— Его жена?.. — напряженно спросила Тила. — Надеюсь, ее не убили солдаты, Тара?
Та покачала головой:
— Ее унесла желтая лихорадка. Джеймс страшно тосковал по ней. Иногда я думаю, что именно поэтому он так безрассудно посредничает между воюющими вождями и белыми офицерами, не боясь ни пуль, ни стрел, подстерегающих его. Он очень любил жену и до сих пор не смирился с ее смертью. У него была еще одна дочь, чуть старше Дженифер, — милое, прелестное и невинное создание. Она тоже умерла. Если бы Дженифер не уцелела, Джеймс ни во что не ставил бы свою жизнь. Конечно, они с Джарретом ближе, чем бывают единокровные братья. Их связь неразрывна, так распорядилась судьба.
У Тилы, смотревшей на заросшую тропу, болезненно сжалось сердце. Джеймс глубоко любил жену и до сих пор скорбит о ней. Хоть белые и не убили ее, она умерла в разгар этой ужасной войны. Девушке стало не по себе. Она вспомнила, как Джеймс касался ее, вспомнила его слова. Чего же ей было ожидать? Джеймс пришел к ней, потому что она явилась в его комнату, и взял то, что ему предлагали. У них нет будущего. Он сожалел только о том, что лишил невинности ту, которую считал невестой своего друга. В том, что произошло, не было Ничего, кроме страсти, обычного вожделения.
На что же она надеялась? Джеймс — полукровка. Он проводит почти все время на болотах, напрашиваясь на пули. Он презирает ее и не хотел он нее ничего, кроме того, что взял.
Да, все это так, но… Щеки Тилы запылали, и она быстро отвернулась от Тары.
Все это так, и все же яркие воспоминания о прошедшей ночи внушали девушке уверенность в том, что она никогда уже не испытает ничего столь волшебного, неистового, безрассудного и страстного. Никогда больше не будет так безудержно желать мужчину, и ни один из них не околдует ее так, как Джеймс.
Тила с грустью осознала, что это наваждение не исчезло.
А ведь дальше пути нет.
И тем не менее она желала чего-то большего.
«Я должна отвесить ему еще одну пощечину, — решила она. — Нет, осыпать его градом пощечин, чтобы сбить с него наглость и спесь. Он сегодня уедет», — напомнила себе Типа.
И снова на сердце ее легла тяжесть. Джеймс уедет, а она никогда не забудет его.
— Легок на помине, — пробормотала Тара. Тила развернула гнедого жеребца и посмотрела через поле в сторону конюшни и складов Симаррона. Джаррет и Джеймс скакали к ним. Джеймс на серой кобыле в яблоках, Джаррет на красивом гнедом жеребце. Оба без седел. Лошади неслись голова к голове.