Плен сердца
Шрифт:
— Да… о боже… милорд! – стонала она, забыв о стыде, её соки текли по ногам, смачивая пол.
Он кусал её губы, врываясь языком в рот, трахая её не только членом, но и всем телом.
— Кончай для меня! – приказал он, одной рукой спускаясь к её клитору, грубо толкая и крутя.
Элиана закрыла глаза, отдаваясь во власть этой тёмной стихии, понимая, что отныне её жизнь больше никогда не будет прежней.
Она выгнулась навстречу его ровному, неумолимому ритму, и с её губ сорвалось его имя — не как протест, а как признание его полной и окончательной победы. Волна оргазма накрыла Элиану – её вагина сжалась вокруг его члена, как тиски, тело затряслось в конвульсиях, она закричала, изливаясь
Виктория не остановилась, долбя её сквозь оргазм, еe член набух ещё больше.
— Теперь моя очередь, – прорычал он, впиваясь в её плечо зубами. Несколько яростных толчков – и он взорвался, заливая её матку горячей спермой, струя за струёй, вытекающей по бёдрам. Он держал её прижатой к стене, пока последняя капля не вытекла, тяжело дыша. — Ты моя навсегда, Элиана.
Она обмякла в его руках, тело всё ещё трепетало от послевкусия, а в глазах блестел новый, покорный огонь. В этой тишине замка, за закрытыми дверями, он разрушил её прежний мир до основания, чтобы на его руинах воздвигнуть нечто новое, принадлежащее только ему одному. А потом всё закончилось так же внезапно, как началось. Виктория отступила, тяжело дыша.
Элиана сползла по стене на пол, обхватив себя руками. Она не плакала — слёзы будто высохли, оставив после себя лишь пустоту. В ушах звенело, а в груди образовалась такая тяжесть, что было трудно дышать. Лунный свет упал на её ладонь — на ней лежал крошечный осколок стекла от вазы, разбившейся во время… всего этого. Она машинально сжала его в кулаке, чувствуя, как острая кромка впивается в кожу, но даже эта боль не могла сравниться с тем, что творилось внутри. Виктор замер, глядя на неё. Что-то дрогнуло в его лице — будто сквозь броню жёсткости пробился проблеск осознания. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но вместо этого резко развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Звук этот эхом разнёсся по комнате, будто став финальным аккордом кошмара. В ушах всё ещё стоял звук захлопнувшейся двери, а в памяти — лицо Виктории: жёсткое, чужое, незнакомое. Кулон, подаренный ею всего несколько часов назад, холодил кожу под платьем. Она машинально коснулась его, будто ища опору, но вместо утешения почувствовала лишь горький контраст.
Цепочка натянулась, едва не порвавшись.
Она разжала пальцы и посмотрела на украшение: аквамарин отражал лунный свет, но в нём больше не было той небесной ясности. Теперь он казался тёмным, почти чёрным. Она провела пальцем по гравировке — листья плюща казались теперь не изящным узором, а колючими ветвями, цепляющимися за что-то.
Буква “М” словно упрекала её:
“Ты не достойна этого”.
“Я должна его снять”, — подумала она.
Но вместо этого спрятала кулон под ткань платья, ближе к сердцу. Где-то глубоко внутри теплилась надежда: возможно, это ещё не конец. Возможно, буря пройдёт, и камень снова засияет. Лунный свет упал на цепочку, и та блеснула, как тонкая нить, связывающая прошлое и будущее.
“Как? — мысленно повторяла она, глядя на осколок стекла в своей ладони. — Как это могло произойти? Ещё днём он говорил, что верит мне, что я достойна этого кулона… Мы вместе планировали оборону, она прислушивалась к моим словам, хвалила за идеи. Что изменилось за эти несколько часов?”
Она закрыла глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Может, дело в угрозе? Она нервничает из-за налётчиков, чувствует давление… Но разве это оправдывает? Разве можно вот так перечеркнуть всё, что было? Или это всегда было в ней — эта жестокость, просто она скрывалась под маской уважения? Осколок стекла впивался в ладонь, но боль была внешней, незначительной. Настоящая боль жила внутри — там, где ещё утром цвела надежда.
“Я верила, что мы можем стать
Лунный свет упал на её ладонь — на ней лежал крошечный осколок стекла от вазы, разбившейся во время… всего этого. Она машинально сжала его в кулаке, чувствуя, как острая кромка впивается в кожу, но даже эта боль не могла сравниться с тем, что творилось внутри. Осколки вазы блестели на полу, как застывшие капли слёз. Некоторые из них отражали лунный свет, создавая причудливые узоры на стенах — будто карта разбитой мечты. Элиана смотрела на них, и ей казалось, что собрать это воедино уже невозможно. Она осторожно подняла один из крупных осколков — тот сохранил часть узора: завиток, напоминающий волну. Стекло было холодным и гладким на ощупь, но края — острыми, опасными.
“Так и отношения, — подумала она. — Красивые, когда целы. Но стоит разбиться — и каждый осколок может ранить”.
Лунный свет скользил по полу, выхватывая из темноты очертания знакомых предметов: кресло, в котором они сидели вчера, шкаф с книгами, камин, где ещё теплились угли. Всё осталось прежним — изменилось только её восприятие. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь.
“Нужно собраться. Завтра — новый день, и замок ждёт от меня действий. Я не могу подвести их только потому, что… потому что мне больно. Они верят в меня. И я должна быть сильной. Для них. Для себя. — Медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, Элиана поднялась на ноги. — Завтра, — твёрдо решила она. — Завтра я решу, что делать дальше. А сейчас… сейчас нужно просто пережить эту ночь”.
Глава 36
Следующие три дня Элиана почти не выходила из комнаты. Она сидела у окна, глядя в одну точку, или лежала, свернувшись калачиком на кровати, не реагируя на стук в дверь и тихие голоса за ней.
Маргарет приносила еду, уговаривала поесть:
— Элиана, хоть кусочек… Это куриный бульон, как ты любишь, с травами. Я сама его варила, добавила тимьян и розмарин. Поешь, прошу тебя.
Но тарелка оставалась нетронутой, остывая на столике у камина.
***
На кухне Лиза, поставив очередную тарелку с едой для Элианы, вдруг опустила голову наруки и тихо заплакала. Маргарет, помешивавшая суп в котле, отложила ложку и подошла к девушке.
— Она справится, — тихо сказала старшая служанка. — Мы поможем ей.
***
Иногда Элиана слышала, как Маргарет вздыхает за дверью и тихо уходит, шаркая туфлями по каменному полу. Лиза оставляла возле двери букетики полевых цветов — колокольчики, ромашки, васильки, — но они вяли, так и не дождавшись, чтобы их поставили в вазу.
Однажды девушка не выдержала и прошептала через дверь:
— Элиана… я тут принесла цветы. И ещё печенье, которое пекла для бала. Оно с корицей, ты говорила, что любишь… Пожалуйста, поешь хоть немного. Я так переживаю за тебя…
***
На следующее утро тарелка с бульоном снова стояла на столике у камина. Элиана невольно уловила аромат трав — тимьяна и розмарина, едва заметный, но настойчивый.
Он пробился сквозь пелену её отрешённости, будто кто-то осторожно постучал в запертую дверь её сознания. Она села на кровати, опeршись о стену, и несколько минут просто смотрела на чашку. Пар поднимался тонкими струйками, образуя призрачные завихрения в холодном воздухе комнаты.
Бульон был ещё тёплым — значит, Маргарет приходила недавно. Снова стояла за дверью, ждала, надеялась… Элиана сглотнула. Горло казалось чужим, пересохшим. Она протянула руку, пальцы дрожали, касаясь фарфорового края чашки. Металл ложки звякнул о фарфор — звук прозвучал оглушительно громко в тишине.