Плавни
Шрифт:
Степка, однако, не сдавался. Большие надежды он возлагал на шашлык по–карачаевски из молодого барашка, а также на слоеный пирог с творогом и малиновым вареньем.
Когда пришла пора вынимать пироги из печки, Степка выгнал из кухни всех, даже своих помощников. Пироги вышли пышные, румяные, и Степка торжествовал. Но когда он попробовал снять их с листов, он с ужасом увидел, что они крошатся, делятся на отдельные куски.
Степка потел, бормотал замысловатые ругательства, но ничего не мог добиться. И только когда в его руках развалился
Из гостей первым пришел Тимка. Его синяя черкеска была до того стянута наборным поясом, что он едва дышал.
За Тимкой явился Капуста с сыновьями, Бабич и еще десятка два казаков гарнизона. Стали сходиться и старики, приглашенные Хмелем по настоянию Андрея.
Тимку и еще нескольких молодых казаков окружили девчата и увлекли в сад, откуда вскоре выплеснулась песня.
Зибралыся вси бурлаки до риднои хаты,
— Тут нам любо, тут нам мило журбы заспиваты,
Грай бо котрый на сопилке, бо сумно сыдиты,
Ой, тоди мы тилько взнаем, ой, чии мы диты…
Семен Хмель подмигнул Капусте.
— Добре спивают, да только басив у них черт–ма. Пойдем, друже, подтянем, что ли…
Андрей, стараясь быть незамеченным, тихонько отворил калитку и хотел пробраться в сад. Но не успел он сделать и двух шагов, как десятки голосов закричали:
— Батько пришел!
Навстречу ему вышли старики и его соратники–партизаны, окружили его и повели к самому лучшему столу на почетное место. Смущенный общим вниманием, Андрей сел.
Приняв из рук Наталки расшитый красными маками рушник, тихо спросил:
— Учительница пришла? Я ее что–то не вижу.
— Нет еще, дядя Андрей, может, сбегать?
— Пошли Тимку и скажи, чтоб обязательно пришла. От моего имени, пусть так и скажет.
Наталка убежала, а Андрей обратился к сидящему возле него старику.
— Не жалеешь, Прокофий Денисович, что сыны твои ко мне в гарнизон перешли? — Он кивнул в сторону двух рослых парней в синих черкесках и ярко–голубых чекменях.
— Нет, Андрей Григорьевич, не жалею… Замучились я и моя старуха, когда они в плавнях блукали… и ты скажи, Андрей Григорьевич, ведь сам, старый дурак, послал их в восемнадцатом к Покровскому!
Наталка, отправив Тимку за учительницей, бросила на Андрея раздосадованный взгляд.
«Неужели она ему нравится? А впрочем, мне что за дело? Пускай…»
Но Наталка была неискренна сама с собой. Чисто женским чутьем она догадывалась, что нравится Андрею, — и все–таки ей было досадно, что, едва появившись у них, он захотел видеть Зинаиду Дмитриевну. Наталка незаметно оглядела Андрея. «А ведь он красивый, и синяя черкеска ему больше идет, чем серая, а старики–то ему прямо
Из дома показалась торжественная процессия: шествовал Степка Пустобрех с двумя своими помощниками и несколькими девчатами. Белый колпак Степки слез ему на затылок, обнажив бритую голову и потный лоб. На большом блюде Степка нес жареного поросенка, искусно обложенного мочеными яблоками и румяной картошкой. Его помощники едва тащили подсвинка, замаскированного по уши тушеной кислой капустой, чтобы скрыть его горелые бока. Шествие замыкали девчата, несшие жареных гусей и кур.
…Тимка встретил учительницу на дороге.
— А я за вами, Зинаида Дмитриевна! — еще издали закричал он.
— Тебя кто послал?
— Председатель сказал, чтоб непременно пришли.
Тимка чувствовал себя неловко, идя рядом с образованной, хорошо одетой барышней, учительницей. Потешаясь над смущением Тимки, Зинаида Дмитриевна нарочно взяла его под руку. Была она в голубом платье, светлых чулках и черных туфельках на высоких каблуках. Платье бросало свой отсвет на ее лицо, оно казалось от этого свежее и красивее.
Тимка украдкой оглядывался по сторонам. Он боялся, что товарищи могут увидеть его под руку с учительницей — и тогда не дадут ему проходу насмешками.
Учительница перехватила один из таких боязливых взглядов Тимки и засмеялась.
— Ты что оробел так? Может, я тебе нравлюсь? — Тимка покраснел и потупил глаза. — Да ты не стесняйся. Если я тебе нравлюсь, то сватай меня, я пойду, а Наталку за кого–нибудь другого выдадим.
Тимка совсем растерялся от этих слов, а Зинаида Дмитриевна, забавляясь его смущением, продолжала шутить.
— Так как? Кто тебе больше нравится, — я или Наталка? — Она заглянула ему в лицо. — Вот и глаза у нас с тобой светлые, а у Наталки черные: как взглянет, словно огнем обожжет.
Тимка готов был провалиться сквозь землю и ругал себя за то, что согласился идти за учительницей. Догадываясь, что она шутит, он не знал — сердиться ему или смеяться. А Зинаида Дмитриевна не унималась:
— Тимка, ты, говорят, поешь хорошо. Споешь мне сегодня вечером какую–нибудь песню?
— Какую вам?
— Что–нибудь грустное… и про любовь…
— Спою… — пообещал Тимка, думая: «Да, жди…»
— Ты что, в казачьей школе учился? — Да.
— Окончил?
— Давно уже… еще учиться хочется. У меня брат — ученый, — не без гордости сказал Тимка.
— Кто же он?
— Офицер…
— А сейчас?
— Нету его… у белых он был и батька — тоже…
— Значит, ты против родных пошел?! — вырвалось у Зинаиды Дмитриевны. — Ты заходи ко мне, Тимка. Я буду тебе книжки давать. Будешь заходить? Ты ведь любишь читать, мне Наталка говорила.
— Времени у меня нема на книжки.
— Ну ничего, найдется время. Ты про что любишь
читать?
— Про индейцев. Мне Ерка из города привозил.
— Какой Ерка?
— Брат. У вас есть про индейцев?