Плавни
Шрифт:
— Уже одиннадцать. Ты что, в станице был?
— К гарнизону ходил. Там музыка грает, песни… вроде свадьба.
— Ничего, наши подойдут, мы их поженим.
— Уж известно…
— А пора бы им быть. Ведь не у Павловской же они повернули. Жаль, что генерал не разрешил пустить в дело конвойную сотню.
Видя, что полковник надевает шашку, ординарец нерешительно проговорил:
— Не ходили бы вы в такой дождь, господин полковник… Наши придут, есаул, знает, где вас найти.
— Ладно, ладно,
— А что хорошего, господин полковник? Все косточки досе болят.
— От одного раза хуже не будет.
…В окне учительницы виднелся свет. Сухенко, кутая лицо башлыком, подошел к окну и заглянул в комнату.
Зинаида Дмитриевна сидела возле стола, накрытого белой скатертью, и читала вслух книгу. Напротив, спиной к окну, сидела черноволосая девушка с пуховым платком на плечах и шила. Сухенко приложил ухо к стеклу.
— «Вронский был в эту зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил один»…
— «Анну Каренину» читает, — пробормотал Сухенко, стараясь разглядеть, кто сидит напротив учительницы.
Под ногами Сухенко была лужа, и его кавказские сапоги промокли насквозь. Он подвинулся немного вправо, влез в рыхлую клумбу и выругался. Когда он снова заглянул в комнату, черноволосая девушка, встав из–за стола, подошла к окну. Сухенко едва успел присесть.
«Да ведь это Наталка! Черт бы забрал ее брата!»
— Я думала, что Тимка стукнул в стекло, — явственно услыхал Сухенко.
— А может быть, он, пойду гляну.
Сухенко бросился за угол дома и, не удержавшись, упал навзничь на мокрую траву. С его губ слетела такая отборная ругань, какой позавидовал бы любой вахмистр.
— Тимка! Иди скорей…
Сухенко, не дослушав конца фразы, перемахнул через забор, порвав о гвоздь черкеску.
«Нет, придется отложить до утра. Кстати, к тому времени станица будет в моих руках, можно тогда надеть погоны и георгиевские кресты. А сейчас — спать».
И Сухенко, скользя по грязи, поминутно оступаясь и проклиная дождь, господа бога и всех святых, побрел к дому отца Кирилла.
Когда он подходил к воротам, на колокольне пробил час. В доме все спали, и Сухенко долго пришлось стучать в ставни, пока ему открыл дверь ординарец.
— Завалился уже? Меня каждую минуту патруль арестовать мог, а он дрыхнет, и горя ему мало!
— Виноват, господин полковник, только что прилег… Сухенко, сердито отстранив ординарца, прошел через веранду в переднюю, оттуда — в свою комнату и стал раздеваться. Сняв оружие и черкеску, он надел домашние туфли, поданные ординарцем, и подошел к столу. Налил остаток водки в стакан и залпом выпил.
— Иди. Да если наши в станицу вступят, разбудишь.
— Они, господин полковник, такую стрельбу подымут, что вы и без меня проснетесь.
Ординарец,
Сухенко уселся с ногами на кровать, снял со стены старую гитару, на которой когда–то играл сын попа, убитый еще в начале войны на австрийском фронте, и стал тихонько перебирать струны.
Отец Кирилл, разбуженный сухенковским стуком в ставни, оделся и хотел пройти в комнату полковника, но, дойдя до двери, остановился.
…Среди пошлости тьмы
Я увидел твою красоту…
— Поет, — прошептал поп Кирилл.
— Пожалей же меня, дорогая,
Освети-и мою те–емную жизнь…
— Грустит, видно, по ком… Надо будет завтра сказать матушке, чтобы пирог слоеный, его любимый, испекла…
Но отцу Кириллу не пришлось на другой день угощать Сухенко пирогом. В третьем часу ночи в станицу с песнями вошел гарнизон. Сухенко глухими переулками едва выбрался со своим ординарцем из станицы. Он понял, что случилось какое–то несчастье, поломавшее все его планы и расчеты.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Семен Хмель праздновал новоселье в своей новой хате. Гостей было приглашено много, и столы пришлось поставить во дворе и даже в саду.
По общему решению бойцов конной сотни, готовить обед поручили сотенному кашевару Степке Пустобреху, дав ему в помощники двух бойцов. Степка с радостью согласился. Он заверил сотню, что приготовит такой обед, какой бывал лишь у наказного атамана, да и то только тогда, когда к нему приезжал царь.
Откуда Степка мог видеть тот обед, никому известно не было, да никто и не допытывался, зная Степкину слабость сболтнуть лишнее.
Гордый ролью главного повара, Степка заявился к Хмелю чуть свет. Осмотрев продукты, присланные Бабичем, он остался доволен и стал облачаться в белый халат, добытый у ветеринарного фельдшера.
Но то ли Степка попробовал с утра слишком много кишмишовки, привезенной Остапом Капустой, то ли он слишком засматривался на Наталку и ее подруг, вертевшихся тут же, — дело у него не клеилось.
В полдень Бабич заехал к Хмелю спросить, не надо ли еще чего, а больше затем, чтоб попробовать кишмишовки. К этому времени Степка уже пережарил подсвинка, а в борщ положил так много стручкового перца, что у Бабича, пожелавшего отведать борща, на глазах навернулись слезы. Бабич крякнул, осторожно облизнул губы и укоризненно глянул на Степку.
— Чи ты сдурел, чи що?
Но все внимание Степки было поглощено изготовлением яблочного киселя, и он ничего не ответил.
Наталка взялась разливать кисель по тарелкам, но вместо киселя у Степки получился такой густой клейстер, что Наталка и ее подруги чуть не попадали на пат от смеха.