Плавни
Шрифт:
— Значит, он вам раньше, чем мне, рассказал?
— Выходит, так. Скажи, ты на него очень сердишься?
— Нужен он мне… бандит! Пусть и на глаза не показывается!
Слезы набежали на глаза Наталки. Она вскочила и убежала в свою комнатку. Андрей снял сапоги и лег на койку. Засыпая, он думал о том, если Тимка открыл свою тайну любимой девушке, да еще такой, как Наталка, — значит, в его сознании наступил крутой перелом, — такой, когда люди и постарше его ставят порою крест на прошлую
На столе перед Андреем лежал клочок сероватой бумаги, на клочке крупными буквами было выведено:
«Товарищ председатель, вас хотят убить при выходе из ревкома или на улице. Не допускайте к себе незнакомых людей!»
Подписи не было. Андрей еще раз прочитал записку и позвонил. В комнату вошел дежурный конвоец.
— Председатель ячейки приехал?
— Уже в ревкоме.
— Зови ко мне.
Председатель партячейки вошел в кабинет с большим свертком и торжественно положил его на стол.
— Книги и брошюры, Андрей. На весь гарнизон хватит!
— Хорошо, Абрам. Что так долго?.. Председатель снял кепку и, вытерев рукавом пиджака лоб, сел.
— Все в отделе — новые люди. Много и для нас нового. Между прочим, к нам скоро заедет новый председатель укома. Говорил, что тебя хорошо знает, друзья вы.
— Кто такой?
— Товарищ Сизон.
— Максим Сизон?! Рад буду побачить. У меня тоже новости.
— Что–нибудь случилось?
— Хмель вчера на весь день бросил станицу на ура. Кто хочешь налетай, хоть всех вырежь.
— И что?
— Посади на двое суток в подвал. Потом вот еще… — Андрей протянул записку.
Абрам прочитал ее вслух.
— Кто–то грамотный писал, но старался менять почерк, — очевидно, твой знакомый, боится, чтобы по почерку не узнали… Как ты ее получил?
— Должно быть, кто–то в форточку бросил. Когда я пришел сюда, она на полу лежала возле окна.
— И как ты на это смотришь?
— Да никак… Не могу же я от всех прятаться.
— Значит, пусть убивают?
— Ну, это еще…
— Что еще? Нет уж, к чертовой матери, Андрей! Ты живешь почти на окраине станицы, шляешься по улицам без всякой охраны, днем и ночью, да тебя любой бандит из–за угла убить может. Надо удивляться, как ты вообще еще цел.
— Сегодня же пошлю благодарственную телеграмму генералу Алгину, — недовольно пробурчал Андрей.
Ну, ты брось шутить. Я этот вопрос сегодня на бюро выдвину.
— Что ж ты предлагаешь?
— Поставить немедленно часовых возле твоего дома, запретить тебе пешком и вообще без охраны показываться на улицах, не пускать первых встречных и поперечных в твой кабинет и прикрепить к тебе двух хороших парней.
— Это чтобы они ходили за мною по пятам?
— Хотя бы и так.
— К бисовой бабушке,
— Ну, это мы посмотрим. Ты не думай, что ты только себе принадлежишь и можешь жить, как хочешь.
Председатель встал.
— Погоди, Абрам. У тебя много работы?
— Без дела не сижу.
— Знаю, не для того спросил. Придется тебе военным комиссаром быть.
— Мне?! А Хмель?
— Сам же ты наметил его в мои заместители.
— Какой с меня военный комиссар получится? Андрей критически оглядел крепкую фигуру председателя.
— Ничего, хорошим комиссаром будешь. Вот только пиджачишко придется сбросить. Хочешь, я тебе свою синюю черкеску подарю?
— Брось, Андрей, шутить.
— Я не шучу. Думаешь, мне легко две работы тянуть? А Хмелю — легко?
— Хорошо, подумаю.
— Ты извини, я за тебя уже подумал. Вот ответ на мой запрос, — и Андрей подал ему письмо.
— Что это, я назначен районным комиссаром? Нет, невозможный ты человек, Андрей!.. И притом надо было бы обсудить на бюро…
— Что ж, сегодня обсудим. А разгрузить Хмеля надо.
— Хорошо, коли так, я согласен.
Абрам ушел. Андрей прошелся по кабинету, потом подошел к столу и сел в кресло. «А ведь дурацкая может выпасть мне смерть, обидная… из–за угла… Может, сейчас подкарауливает меня кто–нибудь… прячется… ждет…»
Он взял подброшенную записку и стал внимательно разглядывать почерк. «Кажется, что я того писаку знаю». Порывшись в столе и достав какую–то бумажку, стал сравнивать. На его лбу разошлись морщины. Он позвонил. Когда на пороге вырос конвоец, коротко бросил: — Ординарца!
Тимка, войдя в кабинет, остановился у порога.
— Пришел? Да ты сюда подойди… Вот так. Ну–ка, посмотри–ка на меня!
Тимка нехотя поднял голову. Андрей сказал:
— Вот ведь: лицо у тебя открытое, взгляд прямой… а приходится тебе бесперечь брехать, как ужу изворачиваться, притворяться. Сердце твое чует, где правда… важко ему, ежели волю не дают… Ординарец у белых — холуй. Сапоги офицеру чистит! А у нас ординарец — друг командиру. Они и в походе, и в бою завсегда вместе… Скажи, ты мне друг?
— Друг… — еле слышно прошептал Тимка.
— Ты писал эту записку?
— Я…
— Почему сам не пришел?
Тимка молчал. В его голове боролись разные мысли. Первой из них была — отказаться от всего. Но сейчас же пришла другая — все рассказать и остаться у них по–настоящему, совсем. Эта мысль напугала и взволновала его. Ведь тогда не надо будет больше лгать, а Наталка простит и будет прежней. Но рассказать все — стало быть, выдать брата и предать своих. За братом будут охотиться, как за зверем, и убьют его.