Плавни
Шрифт:
Дрофа вышел из кабинета.
Алгин встал с койки, подошел к окну, выходившему в палисадник, машинально сорвал ветку полураспустившейся персидской сирени. Потом повернулся к столу, бережно закрыл книгу, спрятал ее под подушки и, достав из–под матраца карту, разостлал ее на столе.
…К ночи разразилась гроза. Яркие вспышки молнии чередовались с глухими раскатами грома.
Генерал, измученный ожиданием полковника Сухенко и известий от есаула Гая, лег, не раздеваясь, на койку и сейчас же задремал.
Проснулся
— Гай вернулся! — всполошился генерал и бросился к окну. Он с трудом поборол в себе желание бежать во двор.
Есаул Гай вошел в комнату весь в грязи. С него ручьями стекала на пол вода. Расстроенный вид Гая и удрученное лицо Дрофы, выглядывавшего из–за спины есаула, ясно говорили о том, что поездка кончилась неудачей. Все же генерал спросил:
— Ну, как, есаул?
— Я шел из хутора почти все время на галопе, ваше превосходительство. Моя разведка обнаружила полк в десяти верстах от этой проклятой балки… Я уже хотел атаковать конвой полка, когда на помощь к нему подошли части из Павловской.
— Что за части?
— Конница в составе примерно полка. Они заметили и обстреляли мою разведку. Тогда эта сволочь Хмель, передав разоруженный полк подошедшим частям, погнался за мною, и мне пришлось уходить. Я хотел оттянуть его подальше и дать ему хорошую трепку, но…
— Что?
— У него были две пулеметные тачанки, а я взял из хутора лишь одну…
— И вы не решились?
— Так точно, выше превосходительство…
— И долго он вас гонял по степи?
— Верст пятнадцать, а потом началась гроза, и он отстал… Мне приходилось уходить в противоположную сторону от нашего хутора…
У есаула был настолько жалкий вид, что у Алгина не хватило духа выругать его за неудачу.
— Идите спать, есаул. Вы, я вижу, еле на ногах держитесь.
Когда есаул ушел, генерал мрачно посмотрел на полковника Дрофу.
— Сухенко не вернулся?
— Никак нет, ваше превосходительство.
— Где хотите ищите его, но чтобы через два–три часа он был здесь.
2
Сухенко пытался убедить себя, что едет в Староминскую не ради свидания с Зиной, а исключительно затем, чтобы проверить на месте выполнение приказа генерала и быть поближе к своему любимому Первому запорожскому полку.
«Ни одного казака из бригады не оставить красным», — повторил он слова генерала. — «Полк должен выступить утром, днем часть полка вернется в станицу и разоружит гарнизон. Следовательно, я буду полным хозяином станицы по крайней мере дня на два. Хмеля повешу на базарной площади, а этого проклятого Семенного привяжу к хвосту своего коня и отведу на хутор».
Сухенко посмотрел по сторонам. «Однако надо спешить,
Разыгравшийся ливень и наступившая ночь помогли Сухенко незаметно въехать в станицу.
Пока его ординарец расседлывал лошадей, хозяин ввел гостя в небольшую уютную гостиную с огромными фикусами в деревянных кадках.
— Очень рад вас видеть живым и здоровым, Анатолий Николаевич. Мы с матушкой так привыкли к вам. То–то она обрадуется!
— Спасибо, отец Кирилл, спасибо. Вы мне прежде всего скажите, в чьих руках станица?
Поп недоуменно развел руками.
— Сам весьма интересовался этим, дорогой Анатолий Николаевич. Недавно псаломщика к ревкому посылал, а потом не утерпел и сам пошел. Въехала вечером в станицу конница, а что за люди, не разберу. Черкески без погон, но как будто и не красные. Своих гарнизонцев я знаю, да и неоткуда им взяться. Они еще раньше вашего полка выехали из станицы.
— Да это, должно быть, мои хлопцы, отец Кирилл.
— Нет, не ваши. Ваши приметные, да и офицеров ваших я знаю.
— Так ничего и не узнали?
— Ничего… Вот, впрочем, фамилию командира ихнего псаломщик узнал.
Черт его знает, прости, господи, что за фамилия: Капуста…
Сухенко в волнении схватил попа за рукав рясы.
Капуста?! Да ведь это же Хмелев, командир сотни! он, мерзавец, из Челбасских плавней казаков привел. Много их?
— Больше сотни.
— Будь он проклят! А куда выехал гарнизон?
— Не знаю.
— А надо было узнать. Семенной в станице?
— Нет, он с ними уехал. Митинг утром проводили, так они даже конца не дождались… на лошадей — и только их видели!
— В какую же сторону?
— Вроде на Павловскую…
— Еще чего не хватало! Уж не пронюхал ли чего Семенной? — встревоженно пробормотал Сухенко.
— Эх, Анатолий Николаевич, вы его, голубчик, всего месяц как знаете, а я о нем еще в восемнадцатом году сколько наслушался. Разбойник, чистый разбойник!
— Вот что, отец Кирилл. Прикройте–ка ставни да заприте ворота, а я, пока подойдут мои хлопцы, немного засну.
— Сейчас, сейчас, родной мой. Может, закусили бы с дороги–то да водочки?.. У меня царская есть, берегу для вас!
— Пожалуй, можно, отец Кирилл. Продрог под дождем.
Оставшись один в своей комнате, Сухенко снял сапоги, черкеску и лег поверх одеяла. Он начал уже дремать, когда вошел ординарец, неся на мельхиоровом подносе жареную курицу, моченые яблоки, белый хлеб, пирожки и графинчик с водкой.
— Скажи матушке, что благодарю ее… Дождь сильный?
— Как из ведра, господин полковник.
— Наши не подошли еще?
— Никак нет, в станице тихо — конные патрули только ездят.
Сухенко вынул часы.