Плакса

Джеймс Моника

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Мне нравится читать, и, наверное, это просто запоминается.

И это правда как на духу.

— Мама говорила, что я пошел в отца, — я не могу сдержать горечи в своем тоне, — но этого я не знаю, потому что никогда его не видел.

Ее внимание переключается с ночного неба, когда она оборачивается, чтобы взглянуть на меня.

— Значит, только вы вдвоем с мамой?

— Да, но с таким же успехом могу быть только я, потому что Джун сломлена… и ее уже никогда

не починить.

Она пытливо вскидывает бровь, наблюдая за мной в темноте своими зоркими глазками, — как хищник, наблюдающий за своей жертвой.

— Иногда люди не хотят, чтобы их исправляли.

Ее заявление застает меня врасплох. Я молчу. Позволяю ей продолжить.

— Иногда лучше, когда все сломлено. Людишки предпочитают оставить тебя в покое, когда ты не поддаешься исправлению.

— Это то, чего ты хочешь? Остаться одной?

Она безразлично пожимает плечами.

— Неважно, чего я хочу. У каждого действия имеются последствия… и это — мое.

Я без понятия, что это значит.

— Почему ты подожгла тот куст с розами?

— А почему бы и нет? — быстро парирует она. — Из чьего дома ты улизнул?

Попался… и ее непокорность меня просто, блядь, заводит.

— Если ты не готов ответить на вопрос, то не ожидай, что другие ответят на твой. — Она скрещивает руки на своем стройном теле, осмеливаясь бросить мне вызов.

Вызов принят.

Ленивыми шагами я иду вперед, сближая нас. Я возвышаюсь над ней, но она вглядывается в меня, челюсть сжата, эти глаза полыхают желанием сожрать меня заживо.

Склоняясь ниже, я с большим удовольствием слышу, как сбивается ее дыхание.

Наши губы находятся в нескольких дюймах друг от друга, и ее аромат — это сочетание спелых клубничек и того отчетливого мгновения, когда на горизонте мешкается гроза, собирающаяся сокрушить чью-то безопасность навсегда, — она опасна, и я пристрастился к вкусу.

— Я не улизнул, — заявляю я, наслаждаясь тем, как дрожит ее нижняя губа. — Я спокойно вышел из дома, который ограбил.

Ее рот приоткрывается.

— Твоя очередь.

Она облизывает свои губы, отчего я воспламеняюсь.

Не в силах остановиться, я провожу пальцем по ее пухлой нижней губе.

— Что такое? Язык проглотила?

Ей не по душе, что я намекаю на ее слабость, потому так я и поступил. Она ударяет меня по руке, показывая мне упрямого крольчонка, который, как я знаю, таится под поверхностью.

— Я подожгла его, потому что не играю с огнем, если только не хочу обжечься. Я подожгла куст, потому что хотела почувствовать… кое-что.

— И это сработало? — тихо спрашиваю я; настроение вскоре переходит от игривого к угрюмому.

Глядя на меня из-под длинных ресниц, она качает головой.

— У каждого действия имеются последствия… и это —

мое, — повторяет она, не прерывая зрительного контакта со мной. — Я не хочу ничего чувствовать, потому что так лучше. Будучи оцепенелой, шепот прекращается; будучи оцепенелой, — поздней ночью, когда все мирно посапывают в своих койках, — шепот, напоминающий обо всем содеянном, прекращается.

Этот образ сильно цепляет, и все, о чем я могу думать — это Джун, прикованная к кровати, напичканная лекарствами зомби.

— Что ты натворила, крольчонок?

У меня перехватывает от нее дыхание, когда она сокращает небольшое расстояние между нами и прижимается своей грудью к моей.

— Кое-что очень-очень плохое, — шепчет она, и от ее сладкого запаха я запотеваю. — И из-за этого я вынуждена жить с тетей и дядей-фанатиками.

— Где твои родители?

Воздух между нами пронизан электричеством, — я ощущаю его вплоть до пят.

Наклонившись ближе, она прижимается своими губами к моим и шепчет:

— Мертвы.

Я тот, кто отстраняюсь… чего и добивался этот крольчонок. Она только что, блядь, поимела мою задницу, и я напрочь голову потерял над всем тем, что она, черт возьми, выкидывает.

Она ухмыляется, и если я когда-либо видывал более сексуальное зрелище, то его я не помню, поскольку оно меркнет по сравнению с этим.

— Хочешь пойти на выпускной вечер?

Мы оба отшатываемся, потому что, какого, блин, хрена?

Я понятия не имею, какого хрена я только что сказал, так как у меня нет ни малейшего намерения когда-либо посещать эту дебильную церемонию. Но когда Дарси, кажется, обдумывает эту идею, мне интересно, не было ли мое краткое пребывание в умопомрачении мгновением ловкого безумия.

— Ладно.

— Ладно, — повторяю я, желая надрать себе задницу за то, что звучу как болван. — Даже и не знаю, что мы должны делать. Я посмотрю «Кэрри», чтобы войти в курс дела.

Она поджимает губы, прежде чем из нее вырывается волшебный смех.

— Хорошо… и мне нужна бутоньерка. Белая.

— Есть, мэм.

Не знаю, как мы перешли от разговора о ее мертвых родителях к выпускному, но, похоже, это обычный день в офисе и для Дарси, и для меня.

Это может привести только к неприятностям… и я, блядь, жду не дождусь.

ПЯТЬ

КОГДА ЛУНА СВЕТИТ ПРЯМО В ГЛАЗА