Плач волчицы
Шрифт:
— Они поймают этого человека, — хрипло сказала Лорел, чтобы успокоить Ти-Грейс и подбодрить себя. — Виновный заплатит за это. Справедливость восторжествует в конце концов. Так должно быть.
Ти-Грейс посмотрела ей прямо в лицо, и отблеск преж.-него пламени мелькнул в глазах.
— Ты поможешь нам с этим, chere, или как? Паника охватила Лорел, ударила в живот.
— Что я могу сделать, Ти-Грейс, я не помощник прокурора. А вам не нужен адвокат. Я не нужна вам. Пожалуйста, пожалуйста, не просите меня заниматься этим делом.
— Овид и я, мы не доверяем этому шакалу
Лорел покачала головой:
— О, Ти-Грейс.
Ти-Грейс собрала последние силы и подалась вперед, хватая Лорел худыми и холодными, как смерть, руками.
— Пожалуйста, Лорел, помоги нам! — воскликнула она, голос разрывало отчаяние. — Пожалуйста, мы тебе доверяем. — Слова звучали в ушах Лорел, крепко сцепившись с мольбами, которые она слышала во сне каждую ночь. Когда Ти-Грейс обессиленно откинулась на подушки, Лорел встала, с трудом удерживая себя, чтобы не побежать. Слезы заволокли глаза, сжали горло. Она старалась подавить их, взять себя в руки, привлечь разум. Это было совсем другое. Ей не надо будет заниматься расследованием, нести на себе бремя доказательств. Все, о чем они просят, это следить за ходом событий.
Ее первым, самым сильным желанием было сказать «нет», защитить себя.
Эгоистичная, трусливая. Слабая.
— Пожалуйста, помоги нам, Лорел… Тебе никогда бы не удалось добиться справедливости для кого-либо еще…
Она посмотрела на Ти-Грейс, у которой горе отняло ту невероятную энергию, которой она обладала. Потом она взглянула на Овида, который стоял в дверях, старый, беспомощный, совсем потерянный. У нее есть силы помочь им, хотя бы немного, если только она справится со своей собственной слабостью.
— Я сделаю, что смогу.
Когда Лорел вернулась, в бар, Джек уже оставил аккордеон и сидел за пианино. Пальцы медленно двигались, без устали лаская клавиши. Голова откинута назад, глаза закрыты. Старое пианино, которое привыкло, что из него выбивали буги-вуги, нашептывало грустную и таинственную музыку «Лунной сонаты».
Когда Лорел входила в зал, уже расходились последние посетители, которые собрались поговорить. Оставались только Джек и Леон, который гасил свет, закидывал стулья на— стол, подметал пол.
Он взглянул на нее, оперевшись на свою щетку.
— Ей, chere, вы хотите поехать домой? — мягко спросил он.
— Все в порядке, Леон,прошептала она.-Мы пришли сюда пешком. Долгая прогулка не помешает нам обоим.
Он опустил глаза на щетинистую щетку и опять начал подметать, до того как она успела прочитать выражение его глаз.
— Как вам угодно.
Лорел побрела к сцене. Джек даже не пошевелился, чтобы показать, что он заметил ее присутствие, даже тогда, когда она села рядом с ним на скамеечку у пианино. Он продолжал играть, как будто в забытьи, длинные пальцы дотрагивались до желтых клавиш с нежностью влюбленного. Мелодия то улетала куда-то высоко, то падала вниз, звуки цеплялись один за другой, обволакивая Лорел, и она погружалась в другой мир, пронизанный острой тоской и сладкой болью. С каждым звуком нарастала печаль. И боль.
Это
Она приказала себе остановиться и не задавать вопросов. Она держала себя в руках весь вечер, но сейчас, когда все ушли и остался только Джек, который уже был свидетелем ее слез, она расслабилась и перестала— бороться с собой. Чувства хлынули из груди, подступили к горлу, застряли там комком. Слезы скупым ручейком боли, острыми капельками спускались с ресниц на щеки.
Руки Джека мягко перебирали клавиши, неумолимо приближая финал грустной пьесы. Наконец пальцы собрались, чтобы взять, и взяли последний, низкий и печальный аккорд, который повис в воздухе, как эхо голоса из далекого прошлого.
— Ты был с ней дружен? — спросила Лорел. Вопрос вырвался без разрешения. Дыхание участилось, хотя ответ было легко предварить.
— Ты имеешь в виду, спал ли я с ней? — поправил ее Джек. Он уставился в черную крышку пианино, приказывая себе ничего не видеть — ни леса, ни солнечной улыбки Эни, ничего.
— Да, конечно, — сказал он голосом, лишенным всяких чувств. — Пару раз.
Ответ ударил ее, хотя она убеждала себя, что этого не будет. Он был хам, бабник. Он, наверное, переспал с половиной женщин округа. Но это не должно иметь для нее хоть какого-то значения. Она отбросила все эмоции и попыталась представить, что чувствует Джек после смерти женщины, которую он знал близко, родители которой были его друзьями.
— Мне жаль, — прошептала она.
— Жалей Эни, а не меня. Я жив. Его губы дрогнули от горькой иронии, и он потянулся за стаканом, чтобы приглушить боль. Ликер, как шелк, проскользнул вниз, знакомым теплом расползаясь по телу.
— Мне жаль Ти-Грейс и Овида, — сказала Лорел, очень живо вспоминая отчаяние Ти-Грейс и ее мольбы о помощи. — Они просили быть их доверенным лицом в отношениях с шерифом.
— И ты согласилась. — Да.
— Конечно.
Даже несмотря на то, что он опять начал наигрывать что-то медленное и грустное, она уловила едкую нотку в голосе. Медленно она отстранилась от него, взгляд у нее был тяжелый и прямой.
— Что это значит?
Джек не потрудился взглянуть на нее. Он чувствовал, что вокруг нее вырастает стена, которая отгораживает и защищает ее, это было то, чего он хотел.
— Это значит, что ты хорошая, маленькая девочка, которая совершает хорошие поступки.
— Они друзья, — коротко ответила она. — Они просияй меня об одолжении. Ведь это так мало, если учесть, что только что убили их дочь. Они нe понимают следственной процедуры. Они не верят, что система будет работать на них.
— Надо думать, — протянул он саркастически. Лорел ощетинилась.
— Ты знаешь, я устала от слишком едких комментариев. Может быть, она несовершенна, но эта единственная система, которая у нас есть. И такие люди, как я, заставляем ее работать.