Плач богов
Шрифт:
– Тебе лучше поторопиться, а то застрянешь в толпе и не дай бог что случиться там с твоим чемоданчиком.
Дьявол-искуситель, говоривший тогда устами Софи, привёл слишком много неопровержимых аргументов, сыграв на главных слабостях Эвелин Лейн. Соблазн предстал через чур банальной и оттого не менее притягательной приманкой, да ещё и в двух футах от правого плеча. И, кажется, она шагнула в ближайший зазор в ограждении не сколько сознательно, а именно по внутреннему наитию безвольного тела, даже не смотря на вполне разумные доводы расчётливого рассудка.
Правда, длилось это обманчивое забвение долгожданной свободы совсем недолго. Эва так и не сумела заставить себя ещё раз посмотреть в сторону сходней, по которым только что поднялся широкоплечий грузчик в промокшей насквозь от пота бесцветной рубахе и в довольно-таки
Но, как обычно, не получилось ни того и ни другого, при чём настолько неожиданно и пугающе быстро.
Вначале взгляд царапнуло очередным появлением грузчика с очередной увесистой поклажей на его мощных плечах и спине уже через несколько секунд после его «исчезновения» в грузовом трюме. Эвелин едва не подскочила на месте, запаниковав совершенно не вовремя и не кстати.
– Поспеши, Эва, а то ведь затопчут и не заметят, кто это был.
Ехидный голос Софи и поддержавшее её хихиканье остальных сестёр Клеменс сделали своё чёрное дело, подтолкнув девушку в нужную им сторону. Возможно, не последнюю роль сыграла лёгкая дезориентация в пространстве и связанная с нею паника. Эвелин было «метнулась» туда, где стоял Джошуа и Лилиан, надеясь дойти до них и обойти охраняемую ими тележку раньше, чем это сделает молодой грузчик, но она не учла ещё одного человеческого фактора, а точнее, наблюдавшей за её спиной юной интриганки. И конечно же не ожидала, что София сделает следом за ней пару крадущихся шагов, закрывая на ходу свой зонтик от солнца и…
Удар был почти неощутимым, вернее, Эва так и не поняла, что это был удар – от зонтика. Не настолько сильный, чтобы выбить из рук девушки саквояж, но достаточно меткий и вымеренный, чтобы попасть по слабому замку и добиться желаемого результата.
Его просто вывернуло, практически наизнанку, раскрывшись всем содержимым навстречу головокружительному полёту на грубый булыжник причала и за считанные мгновения облегчая тяжёлую ношу в руке своей хозяйки. И это во истину было ужасно.
Когда все твои ценные вещи – аккуратно сложенные баночки-коробочки с весьма дорогостоящими красками, тушью, пастелью, угольками и прочими художественными принадлежностями буквально сыплются барабанным дождём по твёрдому камню, разлетаясь во все стороны, подобно обезумевшим беглецам. Кажется, в твоей груди на очень долгое время замирает не одно только сердце… Замирает всего на какую-то мучительную вечность вместе с дыханием, мыслями и сжавшимся в тугой комок эмоциональным шоком, чтобы вскоре долбануть по рёбрам и вискам разрывающим спазмом болезненной аритмии.
– Ядрёна ёнда**… - грубый, сиплый баритон, резанувший слух несдержанной руганью, видимо решил приложить Эвелин тем самым нежданным контрольным в самый неподходящий для этого момент.
Казалось, в те мгновения рухнуло не содержимое саквояжа девушки, а весь окружающий мир, и она вместе с ним, прямо на подкосившиеся коленки, мечтая разбиться о прогретый южным солнцем камень на более мелкие осколки, чем это произошло с парой пузырьков масляной краски. Её не просто трясло, выколачивая костной лихорадкой остатки здравых мыслей и хоть какой-то способности воспринимать происходящее в истинном положении вещей. Тогда ей реально хотелось умереть или как-то испариться, исчезнуть в мгновение ока с лица земли и с глаз человека, под ногами которого рассыпалась самая дорогая сердцу частица всей её жизни. А когда его тяжёлый, грязный ботинок по движимой инерции нехилого тела ступил на рассыпавшиеся листы бумаги с последними эскизами Эвы и с хрустом раздавил на одном из них палочку угольного карандаша, девушка чуть было не застонала в полный голос, словно это был не рисунок, а её собственная рука с треснувшими фалангами рабочих пальцев.
Она даже не смогла поднять к нему перепуганного до смерти лица. А если бы это и сделала, то на вряд ли бы сумела что-нибудь увидеть и разобрать, ибо пред глазами всё вмиг поплыло, запорошив зрение обжигающими пятнами вскипевшей в висках крови. А как её при этом затрясло…
– Эвелин Клементина Вудвилл-Лейн! Ну нельзя же быть всё время настолько нерасторопной, чтобы всякий раз ставить кого-то впросак вместе с собой! Неужели тебе так нравится позорить имя своих покойных
Хуже произошедшего падения, наверное, были только связанные с ним язвительные комментарии Софии Клеменс. Её сдержанный смех с наигранным изумлением впивался раскалёнными иглами в мозг и под кожу куда ощутимей, чем сорвавшаяся с уст грузчика шокирующая благовоспитанных леди непристойная ругань. А желание разрыдаться или постыдно сбежать на глазах у стольких свидетелей в неизвестном направлении, пересиливало физическую слабость во всех конечностях разъедающим ознобом нежданного прилива ярости.
Ну почему? За что?!.. Сколько ещё нужно пережить публичных унижений и беспощадной боли невосполнимых потерь, чтобы этот кошмар наконец-то закончился? Словно кто-то вскрыл этот нескончаемый источник более десяти лет назад и с тех пор этот кто-то не переставал топить в оном днём за днём сиротку Эву, напоминая той каждую минуту и час прожитой после смерти родителей жизни, кто она и на что заслуживает, в отличие от остальных, тех, кто имел на данное право больше, чем она.
Да и что она могла?! Лишь молча сносить полученные оскорбления, терпеть обжигающие кожу чужие взгляды и позволять окружающим насмешкам царапать сознание и память отвратными звуками будущих воспоминаний? Сцепив до скрежета эмали зубы, силясь, чтобы не разрыдаться и не уступить место удушающей боли дичайшему желанию сорваться в крик, Эвелин только и смогла, как заставить своё тело сдвинуться с мёртвой точки и только для того, чтобы начать собирать с булыжника пристани разлетевшиеся во все стороны вещи из саквояжа. Хоть руки и дрожали, пальцы не слушались, упуская обратно на камень то, за что поспешно хватались, она всё равно не могла позволить себе подобной роскоши – проторчать в данном месте и в столь унизительной позе хотя бы ещё лишние две-три минуты. Лучше умереть и желательно прямо сейчас.
– Мисс Эвелин, да что же это такое! Ни на одну минуту нельзя вас оставить без присмотра! – хвала небесам, Лилиан тоже в коем-то веке прозрела, бросившись в сторону подопечной, когда увидела из-за спины молодого грузчика (наконец-то уложившего очередной вещевой сундук на охраняемую ею тележку), что успело произойти за этот короткий промежуток времени без её личного участия. – Ну что за создание! Почему за вас везде и всегда приходиться краснеть? Ни одного дня без происшествий! Я ведь с самого начала вас предупреждала, чтобы перевязали этот саквояж и сдали его в грузовой трюм с остальными вещами.
Собирать с земли вывалившееся из сумки «нутро» у служанки получалось куда лучше и быстрее, чем у разволновавшейся до лихорадочной трясучки Эвелин Лейн. Впрочем, как и возмущаться в своём излюбленном стиле, словно намеренно подливая масла в полыхающий и без неё пожар из собственной бочки в пять баррелей***.
– Это тоже ваше? Чуть не закатилось под тележку.
Меньше всего Эва ожидала, что перед её глазами материализуется большая мужская ладонь с грязной, почти чёрной от мазута и по самый локоть кожей, а сильные мозолистые пальцы будут держать стеклянный пузырёк с китайской тушью так, словно это хрупкий бутон какого-нибудь редкого цветка.
Всего несколько секунд, которых девушке едва хватило, чтобы испуганно вскинуть голову (и кое-как удержаться, дабы не отшатнуться назад в паническом порыве) и уставиться распахнутыми от нескрываемого ужаса глазами в лицо нагнувшегося над ней портового грузчика. Да, да, того самого, за которым она столько времени тайком наблюдала, а теперь… Теперь не могла как следует разглядеть его черты, поскольку взор передёрнуло дрожащей плёнкой непролитых слёз с хаотичными пятнами шипящей в висках крови. Хотя, кое-что рассмотреть всё-таки удалось, даже за эти короткие мгновения, даже вопреки накрывшей с головой панике, которая ослепляла похлеще ночного мрака. А может это и был мрак – чёрный, живой с платиновыми прожилками в очень внимательных очах напротив, который без какого-либо усилия мог заглянуть в чужую душу и сковать ту одной только волею мысли, похлеще реальных железных цепей и стальных верёвок. И, как видно, это единственное, что Эвелин тогда в нём запомнила лучше всего, поскольку его лицо было обильно измазано рабочей грязью, и глаза на фоне перетемнённой кожи выделялись как ничто другое, подобно источнику манящего света в сумраке угольной дымки. Ну и конечно же его габариты, в коих он превосходил сжавшуюся оробевшей птичкой Эву раза в два, если не более.