Плацдарм
Шрифт:
Это было последнее, что он видел… Дальше был мрак…
Земля. Южная Сербия. 200… год
Он успел увидеть стремительно летящий снизу метеор и даже подумать, что сейчас его собьют в третий раз… А потом взрыв ПЗРК исполинской кувалдой ударил по фюзеляжу. Подбитый вертолет содрогнулся и, волоча за собой растущий на глазах шлейф дыма, пошел вниз, крутясь вокруг своей оси, — осколками разбило хвостовой винт. Скрежет раздираемого скальными
В невообразимой круговерти Снегирев сумел каким-то чудом удержаться на месте, вцепившись в сиденье, и как только почувствовал, что мертвая груда металла замерла, ринулся в проем выхода. Мир вокруг завертелся, но вестибулярный аппарат старого спецназовца не подвел своего хозяина — он успел вылететь броском из двери и откатиться подальше от вертолета. Через несколько мгновений раздался взрыв — огненный смерч опалил затылок. Он несколько раз кувыркнулся, а потом удар головой о камень погасил сознание…
Когда Снегирев пришел в себя, уже взошло солнце.
Светало. Небесная высота наполнялась тихим сиянием, становилась сквозной, беспредельной. Лучезарный свет попеременно зажигал горные зубцы, розовым оползнем скользил вниз, в темные ущелья. На противоположном склоне застыл полумрак. Голова болела — похоже, сотрясения не миновать. Из футляра на поясе, где лежала недавно купленная «Нокиа», сыпалась мелкая пластиковая крошка.
Жив и цел. Это хорошо.
Связи нет. Это плохо.
Тяжело поднявшись, побрел туда, где дымком исходила машина.
…Это был последний рейс на Скопье, и потому желающих улететь оказалось с избытком. Миссия ООН сворачивала свою деятельность. Собственно, русский контингент, куда входил и полковник Снегирев, был последним остающимся — только болгары по старой памяти поддерживали македонских братьев, да еще торчал взвод каких-то приблудных сенегальцев, о которых, похоже, забыли в связи с очередным переворотом на родине. А вот Снегирева на родине не забыли — по возвращении он должен был сдать дела и написать рапорт. Возраст почти предельный. Ну да пора, в самом деле, да и надоело, признаться, заниматься миротворчеством в эпоху множащихся войн и медленного сползания их несчастного мира в пропасть. Сын вот зовет к себе, на дальние южные острова. Может, и впрямь рвануть?
Среди пассажиров преобладали молодые офицеры, с нескрываемой радостью покидавшие мятежные Балканы. Две санитарки сопровождали раненого — он неподвижно лежал на носилках в хвостовой части, забывшись тяжелым сном.
Перед вылетом молодой небритый пилот с эмблемой МЧС на вопрос: мол, долетим ли нормально, хлопнув по остеклению кабины, пошутил в том духе, что этот старичок винтокрылый еще в Афганистане летал — и до сих пор цел. Полковник Снегирев тогда еще засомневался — Ми-24 хотя и выглядел довольно старым,
Под гул турбин они взлетели, оставив в надвигающейся темноте зловещие пожары городка Медвежде.
По салону разнесся водочный запах — нетерпеливые офицеры распечатали пронесенные с собой бутылки сливовицы. Захмелев, они пытались перекричать вертолетный грохот, безудержно хохотали.
В другой раз Снегирев и сам повеселился бы от души, но сегодня пьяная сутолока раздражала. Подвыпившая медсестра обняла его, потянувшись губами к небритой щеке.
— Товарищ полковник, — поиграла она глазками, — вы что делаете в Москве?
Он вежливо отстранился и уставился в иллюминатор, в который и увидел несущуюся навстречу «Иглу» или стингер, а может быть китайский FN-6, в изобилии попадающий сюда из Афганистана…
…Кое-как поднялся на склон.
Жар от догорающего вертолета уже не был так силен. Пламя не трещало, и было даже слышно, как неподалеку между валунами журчит ручей. Запах жаркого перебивал вонь сгоревшего пластика и керосина.
Когда-то, после Ферганы, он думал, что никогда не сможет есть шашлык и котлеты, а вот поди ж ты, привык.
Вертолет выгорел основательно — стало ясно, что погибли все.
В покореженной кабине маячил остов летчика, который, съежившись в огне, казался скрюченным карликом. Легкий ветер обвевал его, сдувая серый прах, обнажая черные, выжженные глазницы.
Рядом с мертвой машиной валялись тела — истерзанные огнем, в горелых лохмотьях.
Кое-где из-под пепельных обломков торчали обугленные кости, обгорелое тряпье и сизые от огня стволы — то, что осталось от полных жизни людей, надеявшихся на то, что все кончилось…
Оно и кончилось…
— А я вот спасся, — пробормотал Снегирев.
Но, может, кто-то успел выбраться, как он? Быть может, кому-то еще можно помочь?
Обошел машину.
И тут услышал тихий стон.
Жертва обнаружилась неподалеку. Это была та самая девушка, которая спьяну лезла с поцелуями. Как видно, санитарка силилась сорвать с себя вспыхнувший камуфляж — левая грудь обгорела до мяса, другая розовела нежным девичьим соском. Опаленное лицо казалось маской самой смерти — широко раскрытый рот, обрамленный стянутой обугленной кожей, скалился ставшими вдруг очень длинными зубами на запеченных челюстях.
Самое чудовищное, что несчастная была еще жива!
Хриплые вздохи доносились из сожженной гортани, на незатронутой огнем коже билась нитяная жилка.
С такими ожогами девушка должна была в момент умереть, но все-таки жила, и Снегирев некстати вспомнил разговорчики, слышанные в местных корчмах. Что, мол, в этих горах есть нечто, что иногда может сделать мертвеца живым, не зря тут так много легенд о вампирах, и что даже кое-кто видел достоверно убитых вполне живыми и бодрыми. И что сейчас, в последние времена, пусть и в их начале — сила эта оживилась.