Пилоты грустят до старта
Шрифт:
Марина обещала приехать к весне. Но миновала долгая зима, отгрохотали беспокойные майские грозы, а ее все не было. И вот теперь, в конце лета, едет! Алексей взбудоражен. Накануне он ложился спать и просыпался с думами о долгожданном перелете на далекий аэродром, о полетах в краю гор, подступивших к самому морю. А вот теперь в голове у него еще и… телеграмма.
— Алексей, ты что, сны досматриваешь?
Пушкарев едва не опоздал на завтрак, а сейчас летчики кричали ему уже из автобуса, который увозил их на аэродром. Такого с ним никогда не случалось. Но он ничего этого не замечал: душа его переполнена иными чувствами.
Рядом
— Здравия желаю, товарищ капитан! С приездом! — сказал он, как отчеканил.
Необычная бодрость голоса, живость взгляда и энергичность движений Пушкарева незамеченными не остались.
— Спасибо! — ответил Орлов, присматриваясь к нему. — Ну как вы тут?
По лицу Пушкарева видно — все у него хорошо.
— Без дела не сидим.
— Вас ждали, товарищ командир, — добавил Костиков, а Широбоков задрал кверху голову и протянул:
— Нас побить, побить хотели, нас побить пыталися, а мы тоже не сидели — того дожидалися…
— Тебе бы все прибауточки, Широбоков. Чего это ты с утра заводишься? — дружелюбно сказал Орлов.
— Сам не знаю, дедовская песня пришла и вертится на языке, — тягуче проговорил Широбоков и, мотнув головой, будто собирался запеть с новой силой, бойко спросил: — Командир, что нового у фронтовиков?
Орлов заулыбался.
— Они говорят: все новости у нас в полку, — ответил он, продолжая поглядывать на Пушкарева.
Широбоков сверкнул глазами:
— Остряки-старики, есть у кого мудростью подразжиться…
Орлов и Широбоков внешне очень схожи, они, как в сказке говорится, рост в рост, волос в волос, голос в голос. Истинные истребители — коренастые, крепкие, с прямым, смелым взглядом, скорые на острое слово. И летают — не отличишь друг от друга. Одна школа… Но Орлов — командир звена и своего летчика знает поосновательнее. Широбоков любит на досуге порассуждать, иной раз разговорится — не остановишь. А то ходит — вроде как себе на уме. Что-то вынашивает в мыслях. Все равно он выскажется, ничего в себе не утаит, только не сразу, а как бы после того, как мысли его дозреют. И в это самое время интересно за ним наблюдать. Он то, будто бы случайно, бросит реплику, то на что-то намекнет, а то загадочно посмотрит: «Ну что же вы такие недогадливые…» Сегодня ни с того ни с сего затянул стариковскую песню, не поймешь, для чего о мудрости заикнулся, а от разговора уходит. Может, о Пушкареве что прослышал.
Орлова не покидала мысль о молодом летчике. Знает ли он, что над ним сгущаются тучи? Известен ли ему разговор с комэском?
Перед самым отъездом на встречу с ветеранами Орлова вызвал командир эскадрильи майор Зварыгин и без каких-либо предисловий спросил:
— Как посмотришь, если Пушкарева от тебя заберут?
— Кто заберет?! Куда?! — с беспечно-веселым настроением, невозмутимо отозвался Орлов, уверенный, что майор Зварыгин в обиду звено не даст. Ему доверили эскадрилью, и комэск сам распоряжается ее людьми. А уж это он может.
Орлова восхищало в новом командире буквально все. Покоряла страсть майора Зварыгина к полетам, гипнотизировала молва, задолго опередившая его появление в полку. Послушал его однажды и безоглядно потянулся за ним, потому что в его высказываниях
Зварыгин, словно руку держал на пульсе у Орлова, сразу распознал, чем он живет и дышит. Ему только давай летать. Для него сама жизнь — полет. И будет она долгой-предолгой, потому что он сильно верил в мудрое пилотское изречение: «Больше летаешь — дольше живешь». Орлов никогда не задумывался, сколько будет продолжаться эта его неистребимая жажда скорости и высоты, когда и на каком рубеже закончится упоительная пора летной молодости. Уступит ли она место профессиональному расчету, умению выполнить любое задание, как самую обычную работу, или такое время никогда не наступит, и азартная увлеченность полетами пройдет через всю его жизнь нескончаемым медовым месяцем?
Когда поздней осенью небо долгими днями закрыто угрюмо-свинцовыми тучами, у Орлова начинается по нему тоска. Ходит по самолетной стоянке, а самому так и хочется одним взмахом, как «молнию» куртки, распороть надвое эти покрытые мглистой плесенью облака. Он знает: пробьет хляби небесные, а там — родниковая свежесть высот и безбрежный простор. Для него даже один новый росчерк в небе, один миг неизведанного полета как еще одна жизнь, в которой только и могут родиться новые Чкаловы и Гагарины.
Орлов был рад, что судьба свела его с майором Зварыгиным. В душе он гордился, что с ним, с одним из первых летчиков в полку, комэск поделился своими захватывающими планами. Зварыгин принес с собой идею: в эскадрилье каждый летчик должен стать снайпером. И не в какие-то там отдаленные сроки, а в самое ближайшее время, когда начнут готовиться к авиационным учениям под кодовым названием «Зенит». Идею Зварыгина Орлов подхватил, как песню, слова комэска стали его словами: «атака-молния», «снайперские рубежи», «рывок на простор, к новым высотам». Дух захватывало!
Издавна конструкторов и пилотов влекла тайна полета птиц, полета свободного и красивого. И Орлову казалось, что именно Зварыгин разгадал эту извечную тайну. Приходило настоящее второе дыхание. Значит, быть эскадрилье снайперской! Орлов представлял летчиков своего звена в новом качестве. Боевая четверка асов! Он видел, как загорелись Костиков и Пушкарев, а на хитроватый взгляд Широбокова шутливо грозился: «Ну, скептик, подожди, мы тебя раскачаем».
И вдруг — заберут Пушкарева. Но летчика нельзя трогать: он сейчас на подъеме, и перерыв в полетах, неизбежный при изменении места службы, может ему только повредить. Пусть сперва замалюет красным цветом клеточки своего графика учета полетов, а уж потом можно и переводить и назначать, если, конечно, в интересах службы.